— зубочистками оконных перемен линяющие зёрна звёзд
— к постоянству бега по временной дописанности. Дома в облаках краски
— в малоподвижном пути
— оба кита высматривают паруса лопаток
— камни скучных сторон спотыкаемые, осторожнее. После девяти темнотой слив
— к хвосту текста воображаемым одеялом головы
— с вилами за перевалы холода, соляным горением
— не хочешь ли в пространство к листьям? или ночью греться запасённым в них светом?
— само о(т)казалось дождем. Жду роста теней
— слизывая капли с веток. Вкус коры и почек — почти весны
— своих по жестам. Я тобой — увидев, как раскидываешь кучи осенних листьев, найти истлевшие до прожилок
— мне твоя спина внушала большое доверие
— дойдём до бабочки и повернём
— деревянный куб, обломок со стройки. Какая сторона тебе больше нравится?
— где глаза, как сова
— мне тоже сначала, а потом понравилось, где шеврон
— оставив запах кофе. Идем вечером ловить сумерки?
— могу в среду — дуть в неё, в небо
— мысль — жизнь со скоростью мысли?
— в двух смыслах «со»
— как решаешь, что я пропадаю в телефоне? говоришь, что пропадаю, посреди не моей речи, а твоей. Пропадают важные шорохи, дыхание? или как лицом к лицу — не столько теряюсь, сколько теряешь?
— кажется, что пропадаю среди твоей речи (моей, становящейся твоей?). Ощущение всегда очень чёткое, наверное, пропадает чувство связи; остаётся пассивная приближающая(ся) тишина, странно не слышать тебя и знать, что меня слышишь
— все реже «ты». Друг другу не точка для указания, а воздух, который вокруг. «Ты» однотипное слишком
— пока с конференцией и галечными письмами, желтизной кипения
— а после восьми? с надеждой на субботних змей?
— в гости к дому с изумрудными девушками
— долгими разговорами не успевая утра
— от ночи утру — ночь и день не стоят, но быстрее всего колеблются, так что нельзя выбрать главного, и, говорят, равны — одеяло несдающаяся улитка
— день и ночь замедляются впустить шаги, море, метеоры. Одеяло ползет на север
— по радио добрым таким голосом, мечтательным и вдохновенным: «Растворить в поэзии сердца людей…»
— что люди будут делать без сердец, растворившихся в поэзии? будут совсем бессердечными
— окно сухоцвет лестницы после шести после следами пространства
— у двери велосипед и колючка. Куда к тебе?
— теплой изнанкой крыш — левой справа
— колоколами непроглядной кратности, может быть уже и за орехом, со дна ежевики корица не по зубам моли/моря не сказав ещё по колено
— свистом воды про Владимира Казакова точностью за морем
— виза с двадцать седьмого на год. Бегом листьев, вишневой змеёй
— у змеи посчитать позвонки. Плыву, наевшись солнцем, как завтра утром/днем?
— пальцами толпящегося корабельного нетерпения, попробую совсем в ночь. С твоим паспортом иду осторожнее — в кармане ощущение недопустимого к потере
— выходящей из берегов полнотой дали — запорошенным падением, ставшим верностью — здесь взгляд не боится быть увиденным — зная, что никогда не равен себе — дрожью продолжая движение
— Бланшо по ту сторону времени, событиями, мерцающими в отсутствии времени, в его нереальности, Владимир Казаков по эту, проживая каждое призраком желания. Человек живёт в камне каменным, но смотрит звёздным и говорит молчащим. Жёсткость языка, себя не(у)знающего. Твёрдость мгновений — литых, сколотых или желанных? Пространство поцелуев и решимости. Лицо девушки и лицо света, обращённые на «вы»
— Казаков с вещами, ими думает и чувствует, кажется, что для него и любимая (когда не романтический штамп) — угол зрения на вещи. Твёрдость мгновений-предметов. (Мгновение Бланшо — расширяющаяся до бесконечности воронка?) Время — изменение. Вещи теряются, разрушаясь, и у Казакова много боли от этой потери. Боль возможного, но не происходящего? У Бланшо боль другая, от невозможности? Он понимает бесполезность речи, Казаков стремится говорить, даже когда не готов. Прикосновение у Казакова — тоже взрыв. В его вспышке предметы могут гораздо больше, чем они/ими думали. У Бланшо ночь скорее метафизическое понятие, у Казакова — то, куда выйти и жить. Небо у Бланшо предметнее — острая точка? А смерть — не предмет и у Казакова — потому похожа?
— и вещи в воронке уже-ещё не. Разное ожидание — у Казакова напряжённое ожидание предметов (боятся исчезнуть / пропустить?) Множественность говорящих у Казакова. Кажется, когда говорят двое, слушают гораздо больше