Глава 19. Моя дочь
МЭДДОКС
Прошло три дня.
Три ебаных, выматывающих, бессонных дня, в которых каждый час тянулся как пытка.
Я чувствовал себя зверем, загнанным в клетку. Вроде стены всё те же, комната всё та же, даже запах сигаретный, привычный. Но внутри всё перевёрнуто. Я не спал. Я не мог. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел не темноту, а это крошечное лицо. Чистые, крошечные. Тоненькие ресницы. Маленький нос. Её губы… блять, те же самые губы, что я каждый день вижу в зеркале.
Я сидел в темноте, не включая свет. Курил и слушал, как гудит холодильник, как капает вода из крана. Звуки, которые в обычное время я бы даже не заметил, теперь сводили меня с ума. Как будто весь мир специально тянет меня за нервы. Каждая мелочь шепчет: ты не сбежишь, сука. Ты отец.
Перед глазами стояло одно и то же: Ария. Она держит эту малышку. Девочка спит, прижавшись к ней, сжимает пальцами край одеяла, и я… я не могу отвести взгляд. Её пальцы такие маленькие, нежные, но при этом цепкие. Живые. Она как будто всё чувствует.
Если она моя — я пропал.
Если она не моя — я тоже пропал.
Я не знаю, чего боюсь сильнее: что она окажется моей… или что нет.
Второе, наверное, даже хуже. Потому что сама мысль о том, что Ария могла быть с кем-то ещё, уже рвёт мне мозг. И я ненавижу себя за это, ненавижу, что мне не плевать, что я не могу просто забыть и уйти.
Отцовство.
Слово, которое раньше вызывало во мне отвращение. Аллергию.
Я видел только один пример отца. Эдгар Лэнгстон.
Тот, кто называл меня ошибкой, грехом, мразью.
Тот, кто вбил мне в голову, что я никчёмный.
Я поклялся себе, что никогда не стану таким.
Но вдруг я им стану?
Вдруг я повторю всё то, что ненавидел?
Вдруг, просто по факту того, что я Мэддокс Лэнгстон, — я уже обречён?
Я вспомнил тот день. Её глаза.
Полные ужаса.
Когда я спросил — «От меня ты родила?» — и она ответила «Нет».
Слишком быстро. Слишком резко. Слишком отчаянно.
Она пыталась спрятать правду так, будто от этого зависела её жизнь.
Блять.
Я поднялся с дивана, прошёлся по комнате, вцепившись руками в волосы, будто мог вырвать эту мысль вместе с корнями. Телефон лежал на столе. Экран гас и загорался, показывая время. Я ждал звонка. Как будто от этого звонка зависело, буду ли я дышать дальше. Сегодня должны прийти результаты. Сегодня всё станет ясно.
Я пытался заняться чем угодно, лишь бы не думать. Даже пытался включить телевизор. Там говорили о чём-то бессмысленном, и звук казался каким-то чужим. Даже кофе не помог. Горький, обжигающий. Выкурил уже полпачки сигарет.
Каждый раз, когда дым вырывался из лёгких, я представлял, как кто-то входит, хлопает дверью и говорит:
— Поздравляю, Мэддокс. Это твоя дочь.
И внутри всё рушилось. Как будто кто-то вбивал гвозди в грудь. Я не умею быть добрым. Не умею быть отцом. Всё, что я умею это ломать, уничтожать, отталкивать.
Я и сам осколок. Какой из меня, нахрен, родитель?
Но в тот же момент… какая-то ебучая, тянущая сила внутри меня.
Та, что я всегда глушил злостью, куревом, — эта сила шептала:
«Она твоя. Ты это знаешь.»
Я вспомнил, как она несла эту девочку. Как в груди всё сжималось, когда я видел, как она баюкает её. Как моё сердце это чёртово каменное сердце вдруг дрогнуло.
И вот ответ пришёл. Звонок.
Телефон завибрировал на столе, и я вздрогнул, как будто меня ударили током. Экран засветился. Частная клиника.
Сердце застучало, будто хочет вырваться.
Я медленно провёл пальцем по экрану, ответил.
— Мистер Лэнгстон, — сказал женский голос. — Результаты готовы.
Я сжал трубку так сильно, что костяшки побелели.
— И?.. — голос мой сорвался, хриплый, как будто я всю ночь пил.
— Можете забрать лично. Но если хотите, я могу зачитать по телефону.
Грудь сдавила паника.
Холодная, липкая, как перед выстрелом.
— Говорите, — сказал я, чувствуя, как пересохло горло.
— Согласно проведённому анализу ДНК… —
Воздух стал вязким, как бетон. Слова будто пробивались сквозь воду.
— Вероятность родства между вами и ребёнком составляет девяносто девять целых девять десятых процента.
Мир исчез.
Просто нахуй растворился.
Всё замерло. Стены, воздух, я сам.
Только гул крови в ушах.
Я не слышал больше ничего.
Ни собственного дыхания, ни слов женщины. Я просто стоял, глядя в никуда, пока в голове не вспыхнула мысль:
«Она моя.»
Блять.
У меня есть дочь.
— Хорошо, спасибо, — сказал я и сбросил трубку.
Телефон лёг в ладони, но звук давно уже перестал быть звуком. Это был гром, от которого кружилась голова. Я стоял, будто в раскалённой камере, и думал, что вот сейчас рассвирепею до состояния, когда уже никакие грани не удержат. Что во мне горело: злость на себя, на неё, на весь этот мир? Я сам не понимал.