— Всё, ты увидел её, — сказала Ария, холодно, отбирая Тею из моих рук. — Теперь можешь уходить.
Я сжал руки в кулаки. Костяшки побелели.
— Думаешь, что я теперь отстану от вас? — спросил я, голосом, который звучал тише, чем я ожидал.
Она подняла на меня взгляд, полный презрения, и усмехнулась:
— А что же ещё?
— Черта с два, — выдохнул я, чувствуя, как кровь закипает. — Теперь, когда я узнал о дочери, которую ты прятала от меня, я не исчезну.
— Да неужели? — её голос был пропитан ядом, и при этом она всё сильнее прижимала Тею к груди, будто я мог вырвать ребёнка прямо сейчас.
— Завтра вечером я зайду ещё раз, — сказал я, медленно, отчётливо, намеренно делая паузы, — и навещу свою дочь.
Я специально выделил последние слова.
— А потом мы обсудим всё по поводу Теи.
Её губы дрогнули, челюсть напряглась. Она не ответила, а просто стояла, глядя на меня, будто хотела испепелить этим взглядом. Но я видел, как её дыхание сбилось. Она поняла, что не может сказать «нет». Что я не из тех, кто уходит по первому требованию.
Она знает, что если я захочу, то я смогу всё. В том числе и через суд. И это бесило её ещё больше.
Я посмотрел на неё. Она красивая. Слишком.
Даже сейчас, когда злая, раздражённая, когда её губы сжаты, а взгляд холоден, всё равно, красивая до боли. И именно это, наверное, доводит меня до безумия.
Я ещё до того, как вошёл, заметил, что она наряжена.
Волосы аккуратно уложены, лёгкий макияж, платье не домашнее, не повседневное. Серьги, тонкие браслеты. Она собирается куда-то. К кому-то.
От этой мысли в груди всё сжалось, будто кто-то сжал сердце рукой. Свидание? С кем? С Дэймоном?
Блять.
Я отвернулся, чтобы не показать, как всё внутри разрывается.
Пальцы сжались так сильно, что ногти врезались в ладони.
От одной мысли, что кто-то другой может держать её за руку, может прикасаться к ней… Меня просто выворачивало.
И при этом, как ни пытался я заглушить это чувство, оно только сильнее вспыхивало. Я хотел ненавидеть её за то, что скрыла, за то, что вычеркнула меня. Но когда я увидел, как она держит Тею, как на секунду в её глазах мелькнула мягкость… я понял, что не могу. Я не имею права.
Я просто стоял посреди её квартиры, глядя на них. Мать и дочь, обе такие родные и при этом такие далекие от меня.
Я не знаю, что будет дальше.
Но знаю одно, я уже не смогу отступить. Не теперь. Не после того, как впервые держал на руках свою дочь.
В этот момент раздался звонок в дверь. Настойчивый, ритмичный, будто кто-то бил кулаком по натянутой коже тишины и требовал, чтобы она немедленно прорвалась. Звук прошил комнату и заставил всё в ней настороженно вскинуть головы. Для Ари этот звонок был словно удар. Она вздрогнула, лицо её побледнело, плечи напряглись.
— Всё, тебе пора, — выдавила она, держа ребёнка так, будто хоть крепче прижмёшь, и весь мир не сможет его отобрать.
Она обернулась к двери в соседнюю комнату и тихо позвала — Миссис Моника. Моника вошла, без лишних слов взяла Тeю на руки, будто брала самый хрупкий сосуд. В её движениях не было суеты, только забота, уверенность и тепло.
— Идём, — сказала Ария мне, но в её голосе слышалась резкая нотка тревоги.
Она пошла к двери и открыла. Я застыл. На пороге стоял Дэймон.
Он так же резко остановился, увидев меня. В его лице мелькнуло недоумение, затем растущая тревога. Он явно не ожидал, что у неё в квартире окажусь я. А внутри меня взорвался вулкан: кровь забурлила, в висках застучала ярость, раздувая пламя.
— Привет, Дэйм, — проговорила она неловко, словно пытаясь удержать реальность от раскола.
— Привет… — сказал он, глаза его метнулись по комнате, пытаясь сложить картину целиком. — Что тут происходит? Мэддокс?
Его вопрос задел меня до костей. Как он смеет появляться у её двери, как будто у него с ней что-то есть? Как будто он имеет право? Я почувствовал, как в горле у меня образовалась горечь, и губы сами сложили ответ.
— Привет, друг, — выдавил я сквозь зубы, и в слове том было больше яда, чем приветствия. Это «друг» было ножом в его спину, со всей моей издёвкой и холодом.
Дэймон напрягся, в лице его возникла смесь растерянности и скрытой ярости. Он ощущал угрозу, но ещё не понимал её масштаба. Его инстинкт защитника, возможно, уже пытался поднять голову, и это распалило во мне ещё большую злость.
— Что, блядь, ты тут делаешь? — выплюнул он, в голосе прозвучала резкость; он пытался сохранять достоинство, но оно шевелилось и трещало.