— Он уже уходит, — хрупко промолвила Ария, и в её словах было столько просьбы и одновременно приказа, что мне захотелось плюнуть в эту её слабость.
Я усмехнулся, низко, с хищной уверенностью, будто намеренно нажимая на раны. — Так, ты не сказала ему правду?
Эти слова упали как камень в прозрачную воду: круги отрицания разошлись и достигли берега Дэймона. Он побледнел. Его взгляд задергался, он не понимал, о чём я. И именно этот момент его растерянное лицо, нарушенное представление о мире смешивал во мне удовольствие и жгучую ненависть.
— Ария, что он несёт? — спросил Дэймон, и в его голосе прозвучало не только удивление, но и обида. О да, он был ранен. И я радовался этой ране, потому что она была моей маленькой победой. Правда, жестокая, но моя.
— Я потом объясню тебе, — промолвила она, пытаясь отложить взрыв. — Мэддокс, уходи.
Она посмотрела на меня с холодом, пытаясь выжечь из меня желание остаться. Но я не собирался танцевать под её команду.
— Нет, не нужно затягивать, я сам расскажу, — сказал я, и мои слова отыграли в её глазах как вызов. Она сжала губы от ярости и беспомощности; я слышал, как в её дыхании дрожит страх и гнев одновременно.
— Я пришёл навестить Тею, — добавил я, и сказал это так, чтобы каждое слово ударило в её слух и в слух Дэймона, чтобы они оба почувствовали: я здесь.
Дэймон замер, словно в него вонзили кол. Его лицо растянулось в нерешительной маске. Сначала шок, потом неотвратимое понимание.
— Какого чёрта ты навещаешь её? — рыкнул он, и в словах звучала раздражённая, натянутая обида, которую он теперь вымещал на мне. Мне так и хотелось вдарить ему по морде, чтобы отобрать у него право смотреть на неё так, как смотрел он. Но я держался: никакой сцены, никакого непотребства. Я знал цену репутации. Я научился ждать и убивать медленно с холодной методичностью.
— Может, потому что она моя дочь? — сказал я, и фраза эта разнеслась по комнате, как метроном судьбы. Это было не вопрос это заявление, громкое и неоспоримое. Его глаза расширились, кровь в его лице остановилась, и он побледнел, как будто внутри что-то у него померкло.
— Мэддокс, — предупредительно произнесла Ария, но её предупреждение было пустым звоном. Правда уже выпущена, и ей не вернуть её обратно.
Я не хотел уходить. Не мог оставить её с ним. Не сейчас, не тогда, не никогда. У меня не было права вцепиться в его воротник и сорвать этим маской дружбы то, что осталось от нас. Я прошёл мимо Арии намеренно, и моё плечо задело плечо Дэймона. Лёгкое прикосновение, но предельно знаковое. Я хотел, чтобы он почувствовал мою силу, мою претензию. Он вздрогнул, будто получив удар током.
В его глазах читалась обида, но и растерянность, и страх. Мы уже не были друзьями. Слово «друг» теперь звучало как насмешка. Его лицо, когда он понял, что девушка, которую он любил, родила от меня, друга или не друга стало маской, которую я бы с удовольствием разбил.
Я вышел, но не покинул этот дом в душе. Моя ненависть не умолкла, она только сильнее себя обрела: теперь у неё имя и лицо. Лицо моей дочери, ее мать и тот другой мужчина, который считал, что ещё может что-то претендовать. И в этот холодный вечер, я уехал, чувствуя, как в груди печёт жгучая мысль: я вернусь, я не отступлю, и пусть весь мир дрожит перед тем, что я начну делать, чтобы вернуть своё.
Я выхожу из лифта и иду к машине. Каждый шаг будто в такт растущему внутреннему гулу. Холодный поручень срезает ладони, металл ключа в кармане холодит кожу, и эти мелочи действуют как якоря, чтобы не сорваться. Лифт с глухим стуком закрывает за мной дверь, и уже воздух ночи бьёт в лицо: резкий, мокрый, как напоминание, что мир продолжает существовать, даже если у меня внутри всё разваливается.
Сажусь за руль. Закрываю дверь, щёлк, и этот звук отрезает от квартиры, от её запахов, от её взгляда. Завожу мотор. Вибрация, низкий гул, и кажется, что с каждым оборотом что-то внутри меня притупляется, собирается в одно острое желание действовать. Рукоятка руля впивается в ладони, костяшки побелели.
Я думаю о ней. О том, как она стояла в дверях, сжатая, с глазами, полными ненависти. О том, как она нарядилась для него. Меня эта картина вырывает изнутри. Ненависть скручивается в стальной канат и тянет за собой.
Набираю номер Тайлера. Набираю быстро, без приветствий. Мне не до церемоний.
— Тайлер, — говорю ровно, — приходи в «The Forge». Через двадцать минут.
Его голос на другом конце сначала хмурится, потом слышна нотка вопроса — «что случилось?», — но я не хочу объяснений, и не хочу, чтобы кто-то тянул с ответами.
— Просто приходи, — говорю коротко. — Мне нужно поговорить. Никаких гостей. Пожалуйста.