Он соглашается, и я кладу трубку. Взгляд в лобовое. Отражение моё бледное, напряжённое. Я нажимаю на газ; машина уносится в ночь. Фары разрезают дождливую темноту, отражаясь в мокром асфальте. Полосы света как дорожка мыслей, по которой я мчусь, не зная, куда приведёт конец.
Дорога серия поворотов, фонари, лица прохожих, которые ничего не знают о моей личной войне. Каждое светофорное мигание как отсчёт до момента, когда я смогу выпустить пар. Я гоню не ради скорости. Я гоню, чтобы построить себе пространство, свободу, отгородиться от той несправедливости, что сейчас висит над моим миром.
Въезжаю на стоянку, глушу двигатель и задерживаюсь едва на секунду, чтобы проверить руки. Они дрожат. Не от страха, а от напряжения, от накопленной энергии, от желания вернуть свою жизнь хоть в каком-то порядке. Выключаю фары, и мир вокруг тускнеет; я выхожу и чувствую холод, который режет, но очищает.
Внутри «The Forge» — густо. Запах табака, виски, кожа барной стойки, разговоры, которые то уходят, то налетают как волны. Лица грубые, открытые, честные: здесь люди смотрят прямо и говорят прямо. Я прохожу мимо, и некоторые головы поворачиваются: знают меня. Тайлер уже сидит у стойки, чашка тёмного кофе перед ним, взгляд быстрый. Он поднимает руку, и в его жесте читается: готов. Только он и я без лишних слов.
Сажусь напротив. Заказываем по ряду крепкого напитка, не чтобы напиться, а чтобы прожечь внутренний жар, который невозможно унять чистой мыслью. Слушаю, как в бокале дрожит жидкость, и это дрожание отзывается у меня в висках.
— Ну что, молодой папаша, — улыбнулся он, и в тоне его слышалось и поддразнивание, и настоящее сочувствие. — Как дела?
После той драки, после удара правдой, который перевернул мне мир, между нами с Тайлером образовалась неровная пауза. Он был зол и я его понимал: Ария для него больше, чем просто знакомая, она близкий человек, и такая новость для него была шоком. Но он и честен: любит правду и прямоту. Он слушал, не перебивая.
— Я сегодня видел её, — говорю я, медленно раскладывая на столе то, что ещё вчера казалось невозможным. — Видел свою дочь.
Тайлер смотрит на меня внимательнее обычного. В его глазах смесь удивления и осторожного интереса, как у человека, который привык, что я не делюсь лишним. Он не спрашивает сразу, ждёт, будто уважая то, что это не просто разговор, а переплавка внутри меня чего-то большого и болезненного.
— И? — спрашивает он наконец, тихо, как будто не хочет прервать воспоминание.
— Она такая крошечная… — начинаю я. — Копия меня во многом. Нос, ямочки — Ариины. Когда я взял её на руки, это было… как держать мир. Тёплая, мягкая, маленькая, пахнет молоком и чистотой.
Я сделал глоток виски и почувствовал, что всё в горле сжалось.
— Если бы ты не сказал, если бы не вмешался тогда… я бы и не знал. Я бы прожил всю жизнь с пустотой.
Тайлер усмехается, но не насмешливо; он допивает кофе, заказывает себе то же, что и я, и поворачивается ко мне прямо, будто собирается выжать из меня честный ответ.
— И что теперь? — спрашивает он.
— Теперь, когда я знаю, — отвечаю, — я сделаю всё ради Теи. Перепишу её на своё имя. Буду рядом. Не позволю, чтобы она была чужой в этом мире.
Он молчит, потом с лукавой серьезностью бросает:
— А Ария-то не против?
— Да мне наплевать на её мнения, — ржу я тихо, но чувствую, как это звучит грубо даже в моих ушах. — Она скрыла от меня факт её существования. Я не собираюсь молча смотреть, как кто-то решает за мою кровь.
Тайлер качает головой и говорит прямо:
— Ты блядь заслужил это.
Знаю. Я заслужил гнев мира. Я знаю цену своим поступкам.
— Но скажи мне честно, почему тогда? Зачем так с ней поступил? — продолжает он требовательно.
Тишина висит мгновение, и я понимаю: слово «почему» — это не просто вопрос, это нож, который может рассечь старые ленты памяти, и я не найду в них оправдания. Но если не сказать сейчас всю правду она будет гнить внутри и отравлять всё.
Я опускаю взгляд на стакан, катаю в руках лед, слышу хруст и чувствую, как голос становится плотным, медленным:
— Тогда я был под влиянием отца. — говорю я, и каждое слово режет меня так же, как и того, кто слушает. — Всё моё поведение тогда результат того, что он сделал со мной и с нашей жизнью. Он ломал людей, делал из нас инструменты, и я жил в этой тени. Каждый мой неправильный шаг отголосок его настояния, его правил. Если бы он узнал о том, что между мной и Арией, он бы не оставил это просто так. Он бы использовал это, перевернул, извратил в свою выгоду. Я видел, как он делает с людьми. Я не хотел впрягать её в своё грязное, тёмное, разломанное дело.