Каждый его удар заставлял меня выгибаться так сильно, что спина с болезненным хрустом отрывалась от матраса. Я почти не слышала собственных стонов. Они смешивались с его хрипами, с влажными звуками наших тел, с тихим, грубым рычанием у моего уха.
Он вжимался в меня так глубоко, что казалось, будто мои внутренности смещаются, будто он силой выдавливает из меня остатки воздуха, здравомыслия, обиды. И я позволяла. Я сама подставлялась под эти толчки, встречая его бёдрами, будто давно ждала именно этого. Его веса, его дикости, его яростной потребности.
— Так… чертовски… глубоко… — выдохнула я, не узнавая собственного голоса. Он дрожал, ломался, становился тише на последнем слове.
Мэддокс стиснул мою талию сильнее, пальцы почти болезненно врезались в кожу.
— Тебе это нравится, — не спрашивает. Констатирует. — Почувствуй, как ты меня берёшь. Сжимаешь.
И я действительно чувствовала — как он скользит внутри, как мои мышцы будто сами тянутся к нему, удерживают, не отпускают. Тепло поднималось к горлу, к щекам, к затылку. Становилось жарко так, что хотелось оттолкнуть его, только чтобы вдохнуть… но я тянула его ближе.
Он наклонился, снова сомкнул зубы у моего плеча не до крови, но до резкого, сладкого жжения. И я дернулась, выгнувшись под ним так резко, что он выдохнул сквозь зубы.
— Чёрт… Ария…
Он никогда так не говорил моё имя. Так… сломано. Будто я что-то вытягивала из него, лишала опоры.
Он снова толкнулся, жёстко, резко, до конца, и у меня перехватило дыхание. Складки между ног были настолько влажными, что звук его движения стал неприлично громким. От этого я вспыхнула ещё сильнее.
Я протянула руку, вцепилась в его волосы, потянула его вниз, к себе.
— Ещё… — прошептала почти плача от желания. — Не останавливайся. Не смей останавливаться.
Он вскинул на меня взгляд тёмный, злой, слишком голодный.
— Я и не собирался.
Он снова врезался в меня, глубже, чем секунду назад. Моя голова откинулась, рот сам собой приоткрылся, и я закричала громко, отчаянно, не стесняясь. Он зажал моей поясницей и потянул меня навстречу каждому удару, как будто хотел разрушить меня, стереть остатки воли.
И странно: чем сильнее он держал меня, тем сильнее внутри меня поднималась та самая, знакомая до тошноты пустота. Та, что год назад он же и оставил во мне — рвущую, холодную, безжалостную.
Он наклонился, уткнулся лбом в мою шею, и его дыхание сорвалось на резкий, тяжёлый вздох.
Будто он признавался в чём-то, чего не мог произнести.
Будто просил прощения молча, хаотично, кожей.
Моё сердце колотилось так яростно, что, казалось, он должен чувствовать это своей грудью.
И в этот момент я не понимала, что сильнее: удовольствие, которое почти ломало меня… или страх.
Страх снова принадлежать ему. Страх снова потерять себя в этом человеке.
Я закрыла глаза, вцепилась в его плечи, не зная, обнимаю ли его… или держусь за него, чтобы не рухнуть.
Он усилил хватку на моих поясницах, и когда вдалбливался в меня, его пальцы почти до боли впивались в кожу. Я прикусила губы, когда ощутила, что на меня накатывают предательские признаки оргазма. И я взрываюсь, как атомная бомба, дрожа всем телом.
Мэддокс делает несколько особенно резких и глубоких толчков, а потом с рыком выходит из меня. Притягивает к себе, жёстко впивается в губы. Я чувствую, как по моему животу растекается липкая сперма, пачкая нас двоих.
Он рухнул рядом со мной, такой же обессиленный, тёплый, тяжело дышащий. Его грудь ходила быстро, будто он только что после драки. Я лежала на спине, выжимая из лёгких воздух, как будто мои рёбра были слишком узкими для всего, что сейчас творилось внутри меня.
Сон накатывал неожиданно тягучий, вязкий, как будто меня кто-то втягивал в мягкую, тёмную пустоту. Я почти не сопротивлялась. Веки стали тяжёлыми, как свинец.
Я уже почти проваливалась, когда почувствовала, как он притянул меня ближе осторожно, но уверенно, будто это было чем-то естественным. Его рука легла мне на талию, тёплая, уверенная, такая непривычно… нежная.
Он что-то прошептал тихо, неразборчиво, прямо в мои волосы. Я не услышала слов, но почувствовала тепло его голоса, вибрацию груди, когда он снова что-то выдохнул мне на макушку.
А потом — поцелуй в лоб. Лёгкий, почти нерешительный, но слишком интимный, слишком настоящий, чтобы я могла притвориться, что не почувствовала.
Но я уже не могла бороться со сном. Тело отключалось. Сознание проваливалось.
Последняя мысль ударила слабой вспышкой где-то на границе сна:
Завтра я точно об этом пожалею.