И я знал одно. Я не отступлю. Ни от неё. Ни от своей дочери.
Ария шла впереди, я — за ней, прижимая Тею к груди. В квартире было тепло, тихо, пахло чем-то домашним, знакомым. Не просто жильё — её пространство. Её жизнь. И в этом была какая-то болезненная интимность, будто я вторгался туда, куда меня не звали… но где я отчаянно хотел быть.
Она включила ночник в спальне, приглушённый, мягкий свет разлился по стенам. Я подошёл к кроватке медленно, осторожно, будто любое резкое движение могло разрушить этот момент. Тея заворочалась, но не проснулась. Я опустил её, выровнял одеяльце, задержал ладонь у её плеча на пару лишних секунд.
Моя дочь.
Ария подошла ближе, поправила край одеяла. Наши движения снова совпали. Слишком естественно. Слишком правильно.
Когда она проходила мимо меня, я невольно вдохнул.
Её запах.
Слабый, едва уловимый — что-то тёплое, живое, родное. Он ударил в голову мгновенно, как алкоголь натощак. Меня повело. Внутри что-то сжалось, натянулось, стало болезненно острым.
Чёрт.
Она — мой грёбаный наркотик.
Мы вышли из спальни и тихо прикрыли дверь. В коридоре было темнее. Тише. И это напряжение между нами стало почти осязаемым. Как натянутая струна.
Я понял, что мне нужно уходить.
И понял, что не могу.
Я развернулся к ней резко, будто если дам себе ещё секунду — передумаю. Она не успела ничего сказать.
Я поцеловал её.
Жадно. Грубо. Слишком честно.
Вложил в этот поцелуй всё, что сдерживал. Злость, желание, тоску, зависимость. Мои пальцы сжались у неё на талии, я притянул её ближе, так, что между нами не осталось воздуха.
Блядь… какая же она сладкая.
Её вкус ударил в голову, лишая контроля. Мне совсем не хотелось уходить. Хотелось стереть все границы. Всё лишнее. Оставить только нас.
Сначала она замерла. На долю секунды — как будто не поверила, что это происходит. Я почувствовал это и почти отстранился… но она вдруг ответила.
Неуверенно. Потом сильнее.
С тем же голодом. С тем же дрожащим напряжением. Это сломало меня окончательно.
Из груди вырвался глухой стон прямо в её губы. Я поцеловал её ещё глубже, ещё жаднее, как ненасытный хищник, которому дали попробовать добычу.
Мне хотелось больше. Намного больше.
И в этот момент зазвонил телефон.
Я машинально отклонил вызов, не отрываясь от неё. Сердце колотилось, кровь шумела в ушах.
Телефон снова завибрировал в ладони, настойчиво, раздражающе. Как будто кто-то намеренно рвал момент на куски. Я отстранился от Арии с усилием, будто отрывал себя от чего-то жизненно важного, и посмотрел на экран.
Дэвид.
Я стиснул челюсть и ответил, уже не скрывая злости:
— Чего тебе, блять?
В трубке повисла пауза. Не та пауза, когда человек подбирает слова. А та, когда он не знает, как сказать.
И это сразу насторожило.
— Босс… — его голос был глухим, напряжённым. — Тут… произошли события. Ваш отец… Эдгар Лэнгстон… скончался.
Слова упали в тишину коридора глухо. Без эха. Без взрыва.
Я не сразу понял, что он сказал. Не потому что не расслышал. А потому что мозг будто отказался это принять.
Скончался. Отец. Эдгар.
Внутри что-то щёлкнуло. Как выключатель.
Перед глазами на долю секунды вспыхнули образы — не тёплые, не светлые. Холодные. Резкие. Как удары.
Крики. Запах алкоголя. Грубые руки. Голос, от которого сжимались внутренности.
Я сжал телефон сильнее, но в груди… ничего.
Ни боли. Ни шока. Ни сожаления. Пустота.
Странная, звенящая тишина внутри, будто огромный, давящий груз вдруг исчез… и оставил после себя вакуум.
— Босс? — осторожно позвал Дэвид. — Клан уже в курсе. Они требуют вашего присутствия. Вы… наследник.
Наследник. Смешно.
Человек, который всю жизнь ломал меня, умер. И всё, что он оставил после себя — грязь, страх и необходимость снова иметь с ним дело, даже после смерти.
— Понял, — сказал я ровно. Слишком ровно. — Я буду.
Я сбросил вызов.
На секунду просто стоял, уставившись в стену, чувствуя, как внутри медленно поднимается не горе.
Ярость. Глухая. Тяжёлая. Старая.
Ария смотрела на меня внимательно, настороженно. Она всё почувствовала.
— Что-то произошло? — тихо спросила она.
Я перевёл на неё взгляд.
— Эдгар Лэнгстон умер.
Её лицо изменилось мгновенно. Глаза расширились, губы приоткрылись.
— Мне… очень жаль, — сказала она искренне.
Я усмехнулся. Криво. Без радости.
— Не стоит, — ответил я. — Такой человек не заслуживает, чтобы по нему скорбели.
Я шагнул к ней и снова поцеловал. Коротко. Глубоко. Обещающе.