— Боишься? — спросил он, когда катер качнуло.
— С тобой — нет, — ответила Кира и сама удивилась своей искренности.
Он причалил у Петропавловки, где золотой шпиль отражался в воде. Достал из сумки термос с глинтвейном и протянул ей.
— Ты же знаешь, что я не пью, — засмеялась она.
— Это не для пьянства, — ответил он серьёзно. — Это для тепла.
Горячий напиток пах корицей и апельсином. Они сидели на корме, плечом к плечу, а он рассказывал, как в студенчестве ночевал на крышах, а Кира — как в пятнадцать сбегала в Москву на три дня.
— Зачем? — удивился он.
— Хотела понять, можно ли исчезнуть без следа, — ответила она, глядя, как его пальцы скользят по её запястью.
Обратно плыли уже в темноте. Огни мостов дрожали в воде, словно расплавленное золото. Даниил заглушил мотор посередине реки.
Кира чувствовала, как его дыхание смешивается с её, как бьётся его сердце под тонкой тканью джемпера.
Когда они целовались, катер покачивался, будто подстраиваясь под их ритм.
Потом был берег, такси и съёмная квартира в центре, которую он снял для них, для нее — небольшая, но уютная, с высокими потолками и деревянными полами, пахнущими стариной. Даниил не стал включать свет — только лунные блики на паркете, только их дыхание в темноте.
Его пальцы развязали пояс её тренча, и ткань соскользнула на пол бесшумным шорохом. Платье расстегнулось одним движением, обнажая кожу. Он вёл её к кровати, целуя шею, ключицы — медленно, словно запоминая каждый изгиб.
- Ты дрожишь, — прошептал он
- У меня это первый раз
- Всё будет хорошо
Когда он вошёл в неё, боль пронзила резко и неожиданно, вырвав короткий вздох. Он замер, давая привыкнуть, целуя её веки, смахивая слёзы, выступившие против воли.
— Тише, — шептал он, и голос его был хриплым, натянутым, как струна.
Потом началось движение — сначала осторожное, потом всё увереннее, глубже. Она чувствовала, как её тело раскрывается, подстраивается под его ритм, как жар разливается от живота к кончикам пальцев. Его руки держали её бёдра, направляя, помогая найти тот угол, от которого мир сузился до точки.
Когда волна накрыла её, она вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Он не останавливался, доводя до новой дрожи, пока собственное напряжение не вырвало у него стон — горячий шёпот её имени в темноте.
Он рухнул рядом, потный, с трясущимися руками. Кира смотрела в потолок, чувствуя, как пульсирует её тело, как медленно возвращается дыхание.
А потом пришло осознание.
Где-то в этом же городе, в таком же, наверное, доме, его ждала жена.
__________________
Прошёл год.
Кира привыкла.
К подаркам Даниила — потрёпанным букинистическим томам, которые он находил в лавках на Литейном, к шёлковому белью чёрного и багрового оттенков, которое он выбирал с холодной расчётливостью, будто покупал не lingerie, а оружие. К алым розам, которые он приносил каждый раз — «как твои губы, когда кусаешь их», шептал он, проводя лепестком по её щеке. К их съемной квартире в старом доходном доме — с высокими потолками, пыльной лепниной и скрипучим паркетом, где каждый шаг отзывался эхом, будто осуждая их.
К их безудержному сексу, потоку страсти. В постели Даня был всегда разный, непредсказуемый
Иногда он был жёстким, почти грубым — прижимал её к стене, впивался пальцами в бёдра, оставляя синяки, которые она потом скрывала под платьями. Его губы обжигали кожу, а слова, шёпотом падавшие ей в ухо, были резки, как пощёчина: «Ты этого хотела, да?» Она кусала губ, но не просила остановиться.
А иногда — медленным, почти нежным. Он разбирал её, как книгу, которую перечитывал в сотый раз, знал каждую строку, каждый изгиб. Его ладони скользили по её телу, как по клавишам, извлекая тихие стоны, а поцелуи были долгими, сладкими, словно он пытался запомнить вкус её кожи. В такие моменты она почти верила, что он её любит.
И к телефонным звонкам.
Его телефон лежал на тумбе, экран светился — «Лена».Он выходил в коридор, приглушённо говорил что-то о «задержусь на работе», а Кира в это время лежала нагая, впиваясь ногтями в ладони, глядя в потолок, где лепные ангелочки с безразличными лицами наблюдали за её позором
Но больше всего она привыкла к боли.
К тому, как он уходил сразу после близости, никогда не оставаясь на ночь, застёгивая ремень с щелчком, будто запирая дверь в клетку, где оставлял её одну — с недопитым вином, растрёпанными простынями и томиком Ахматовой, раскрытым на стихах про «любовь, которая переходит в боль».
Иногда, в самые унизительные моменты, когда он натягивал пальто, не оборачиваясь, она хрипела: «Останься хоть на пять минут». Он останавливался у двери, усмехался: «Ты же сама знаешь правила», — и скрывался в тёмной парадной, где ещё пахло старым деревом и чужими духами.