Глаза Киры вспыхнули холодным огнём.
Кира:
«Твоя наглость уже перестала быть забавной. Где, интересно, ты провёл черту дозволенного? Или её для тебя просто не существует?»
Кирилл:
«Кто, если не я, осмелится сказать тебе правду?»
Кира:
«Правду? О, это трогательно. С каких пор твои домыслы возведены в ранг истины? Я люблю мужа.»
Пауза. Три точки, мерцающие, как лезвие.
Кирилл:
«Обманывать меня — твоё право. Себя — куда менее благородное занятие. Да, конечно, ты "любишь" его. Настолько, что каждую ночь шепчешься в сети с другим, а вчера и вовсе опустилась до виртуальных ласк. Ты не любишь его — ты боишься выйти из зоны комфорта. И, разумеется, обожаешь его счёт в банке.»
Кира резко встала, кровь ударила в виски, в ушах звенело, будто разбился хрусталь.
Кира:
«Что ты знаешь о любви, о семье? Прежде чем читать мне проповеди, взгляни в зеркало! Одинокий, озлобленный нарцисс, который топит свою никчёмность в алкоголе и воображает себя пророком!»
Кирилл:
«О, как оживилась! Задело за живое? Как же сладостно наблюдать, когда маска праведницы трещит по швам.»
Кира:
«Ты ничего не "наблюдаешь" — ты гребёшь в чужих душах грязными руками, потому что в своей нашёл только плесень!»
Кирилл:
«"Грязными руками"? Ха! А кто здесь добровольно запер себя в золотой клетке? Ты даже себе не признаешься, что несчастна — настолько труслива.»
Кира:
«Я НЕ несчастна! И даже если бы это было так — какое тебе дело? Ты не имеешь ко мне никакого отношения — ни как друг, ни как мужчина, ни как что-либо значимое! Перестань навязываться в исповедники!»
Кирилл:
«Как же ты болезненно реагируешь! Значит, я попал в точку. Иначе зачем этот истеричный визг?»
Кира:
«Это не визг — это отвращение. Ты — жалкий, самовлюблённый тщеславец, который получает удовольствие, когда другим больно!"
Кирилл:
"О, наконец-то! Настоящая Кира вылезла наружу. Как же редко ты позволяешь себе быть такой... живой. Жаль только, что всю эту злость и правду ты приберегаешь исключительно для меня. Для остальных — всё та же сладкая, милая: идеальная жена, примерная мать. Какое лицемерие.
Но давай-ка начистоту: ты правда думаешь, муж не видит, кто ты на самом деле? Что он слепой? Да он просто терпит тебя. Как дорогую безделушку, которую уже и в руки брать противно, но выбросить жалко — слишком уж много вложил. Особенно после того, как первая семья развалилась. Он боится повторения, вот и держится за этот жалкий фарс.
А ты... ты изо всех сил цепляешься за него, потому что без его денег ты — пустое место. Но при этом ненавидишь его каждой клеткой. Помнишь, как сама рассказывала, что в восемнадцать мечтала сбежать в Париж и писать свои стишки? Но променяла свободу на дизайнерскую сумку и дом в Комарово. И теперь злишься на него, будто это он заставил тебя продаться. Как удобно, да? Виноват всегда кто-то другой. Только не ты.
Но знаешь что самое смешное? Даже сейчас, когда я выворачиваю тебя наизнанку, ты не уйдешь от меня. Потому что ты знаешь: я — единственный, рискнёт это всё тебе сказать в лицо. И это сводит тебя с ума."
Кира:
"Соколов, твоя самооценка, кажется, взлетела до заоблачных высот, оставив далеко позади скромность и саморефлексию. И уж не тебе обвинять других в лицемерии — мастеру виртуозной игры в циничного мизантропа, тогда как на деле ты всего лишь испуганный ребёнок, дрожащий при мысли о собственном одиночестве.
Ты тщательно выстроил образ холодного, бесчувственного ублюдка — но это лишь жалкая ширма, за которой прячется человек, до смерти боящийся признаться: «Мне больно. Я боюсь быть брошенным снова». Ведь куда проще притворяться равнодушным, чем рискнуть и оказаться уязвимым, не так ли?
Твой цинизм — не более чем дешёвая броня, скрывающая старую рану. Та самая женщина, которую ты действительно любил, ушла — и вместо того, чтобы исцелиться, ты предпочёл мстить миру за собственную слабость. Ты свято веришь, что одиночество — твой осознанный выбор, но это просто ложь, которую ты повторяешь себе перед сном, чтобы заглушить страх: «А что если история повторится?»
Так что продолжай, конечно. Кричи о том, как тебе хорошо одному. Только не жди, что кто-то поверит"