И «Мазда» рванула вперёд, в сердце бури.
Машина мчала их по мокрому асфальту, рассекая потоки воды, которые, казалось, обрушились с неба разом. Дворники едва справлялись, хрипло скребя по стеклу, оставляя за собой мутные разводы. Кира нервно теребила обручальное кольцо на безымянном пальце, ощущая, как металл впивается в кожу. Она старалась не смотреть на Кирилла, но её взгляд всё равно скользил по его профилю — по резкой линии скулы, по каплям дождя, застрявшим в ресницах.
"Что я здесь делаю? Это безумие. Я замужем."
Голос совести звучал громче рёва мотора, но её сердце билось в такт стукающим по крыше каплям — неровно, лихорадочно.
— Ты правда хочешь сейчас выйти к морю? — её слова растворились в шуме дождя, прозвучав тише, чем она планировала.
Он не ответил сразу. Его пальцы сжали руль так крепко, будто он пытался удержать не только машину, но и себя — от чего-то неизбежного.
— Да, — наконец выдохнул он. — Хочу.
Машина свернула на пустую прибрежную дорогу. Даже сквозь шум дождя слышался гул волн — тяжёлых, тёмных, несущихся к берегу с какой-то злой решимостью.
Они вышли.
Дождь хлестал по лицу, ветер рвал одежду, цепляясь мокрыми пальцами за волосы, за кожу, за каждую складку ткани. Кира втянула голову в плечи, но не побежала обратно в машину. Она стояла и смотрела, как Кирилл шагает к самой кромке воды, его силуэт чётко вырисовывался на фоне бурлящей черноты — одинокий, несгибаемый, будто бросивший вызов самой стихии.
— Кира! — он обернулся, и его голос перекрыл рёв волн. — Иди сюда!
Она сделала шаг. Потом ещё один. Камни хрустели под ногами, волны уже лизали её ботинки, холод проникал сквозь кожу, но она шла — потому что он звал.
— Зачем?.. — начала она, но не закончила.
Он смотрел на неё. Не на море, не на дождь — на неё. И в его взгляде было столько боли, столько запретной надежды, что у неё перехватило дыхание.
— Чтобы ты поняла, — сказал он.
— Что?
— Что это не просто так.
Она замерла. Кольцо на пальце вдруг стало невыносимо тяжёлым, будто впитало в себя весь её стыд, всю её слабость.
— Кирилл, я...
— Я знаю, — он резко отвернулся, сжал кулаки, будто боролся с невидимыми путами. — Я знаю. Но ты здесь. И я не могу...
Он не договорил. Вместо этого схватил её за руку — нежно, но так, чтобы она не могла вырваться. Его пальцы обожгли её кожу.
— Один раз, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Один раз посмотри на меня так.
Она подняла глаза.
И он поцеловал её.
Сначала это было лишь прикосновение — губы, холодные от дождя, дрожащие, неуверенные. Но потом... Потом всё внутри неё вспыхнуло. Его руки обвили её талию, притягивая ближе, стирая последние границы. Его дыхание смешалось с её, прерывистое, горячее, несмотря на холод вокруг. Она не оттолкнула его. Не смогла. Её пальцы впились в его куртку, будто боялись, что если она разожмёт руки — он исчезнет, растворится в этом безумном ливне.
Поцелуй был горьким — от дождя, от осознания, от того, что это неправильно. Но в то же время сладким — потому что он ждал этого, потому что она тоже, хоть и не признавалась даже себе.
Потом он сам отстранился, будто обжёгся, будто только сейчас осознал, что натворил.
— Всё, — глухо сказал он. — Теперь ты знаешь.
Она молчала. Где-то вдали гремел гром, будто небеса осуждали их.
— Поехали, — он уже шёл к машине, не оглядываясь, будто боялся, что если посмотрит назад — сдастся. — Купим тебе зубную щётку. И поедем ко мне.
Она села в машину. Дождь стучал по крыше, море бушевало за стеклом, а на губах ещё горел вкус его поцелуя — как клятва, как приговор.