Он шагнул в парадную, где воздух был густым от пряного дыхания корицы и выпечки - кто-то из соседей пек пирожки. Тёплый, домашний аромат, который теперь резал его, как нож. Каждый шаг по лестнице давался ему с усилием, будто он шёл не домой, а на казнь.
Дверь открылась — и сразу детские голоса:
— Папа пришёл!
Андрей, тринадцать лет, высокий, угловатый, с его же упрямым подбородком. Никита, десять, ещё совсем ребёнок, с веснушками и смехом, который когда-то наполнял Даниила счастьем. Теперь он лишь чувствовал, как что-то сжимается внутри.
— Дети, спать! — раздался голос Лены с кухни. Спокойный. Слишком спокойный.
Он прошёл в ванную, умылся, стараясь смыть с себя запах Киры — её духов.
— Много работы? — спросила Лена, когда он зашёл на кухню.
Она стояла у плиты, высокая, стройная, с рыжими кудрями, спадающими на плечи. Её движения были точными, выверенными — как у человека, который слишком долго держал себя в руках.
— Да, завал, — пробормотал он, садясь за стол.
Перед ним дымились его любимые рёбрышки, запечённые в медовом соусе. Лена помнила все его предпочтения. А он помнил, как три часа назад целовал Киру в шею, пока она стонала под ним.
— Ты чего не ешь? Не вкусно? — её голос был тихим.
— Вкусно. Просто задумался.
Он на автомате потянулся за телефоном и мир рухнул:
«Всё, кончено. Если ты не можешь сделать выбор, то это сделаю я. Быть любовницей — я не выбираю.»
Кровь ударила в виски. Он не заметил, как Лена подошла ближе, не видел, как её пальцы впились в край стола.
— Ты так изменился, как взял в руки телефон. Что там у тебя? — её голос раскололся. — Она пишет?
Она отвернулась к окну, но он всё равно увидел — слезу, скатившуюся по щеке.
— Лена, ты о чём? Кто «она»?
— Ты совсем меня за дуру держишь?! — она резко обернулась, и в её глазах горел огонь, которого он не видел годами. — Ты думаешь, я не замечаю? Не замечаю следов её помады на твоих рубашках? Не чувствую её духов на твоей коже?
Она рванула к кухонному ящику, выдернула чек из магазина нижнего белья и швырнула ему в лицо.
— У меня размер 75А, а не 75С!
Бумага ударила его, как пощёчина.
— Лена, не придумывай…
— ХВАТИТ ЛГАТЬ! — её крик разорвал тишину кухни. Она налила себе виски и выпила залпом — Я знаю. Знаю всё. И знаю, кто она.
Он молчал. Что он мог сказать?
— Что, сволочь, язык проглотил?! — её голос сорвался в хрип. — Или тебе просто нечего сказать?
— Успокойся. Дети спят.
— ДЕТИ?! Вспомнил о детях? — она задохнулась от ярости. — А где ты был, когда они спрашивали, почему папа так редко дома?! Трахал свою шлюху?
Тарелка пролетела в сантиметре от его головы и разбилась о стену.
— Всё. Я устал. — он поднялся. — Давай разведёмся.
Тишина.
Лена закурила, руки дрожали.
— Хорошая идея. Давно пора.
Он прошёл в спальню, механически кидая вещи в чемодан. На тумбе стояла их свадебная фотография — Лена в белом, он, обнимающий её за талию, оба смеются.
Он смахнул фото на пол.
— Проваливай. — её голос донёсся с кухни.
Дверь захлопнулась.
Он сел в машину, дрожащими руками набирая сообщение Кире:
«Жди. Еду к тебе.» Взглянул на окна квартиры где когда-то был счастлив и нажал на газ.
Лена прижалась лбом к холодному оконному стеклу, пальцы судорожно сжимали хрустальный бокал. Янтарный виски колыхался в такт её прерывистому дыханию, отражая ускользающие в ночи красные огни Audi. Он уехал. Без слов, без оглядки. Туда, где его ждали другие объятия, другой дом.
Тишина в опустевшей квартире давила на уши, становилась почти осязаемой. Даже старинные часы, подаренные свекровью на десятилетие свадьбы, будто замедлили свой ход, не решаясь нарушить эту звенящую пустоту. Дрожащая рука потянулась к сигаретам — зажигалка выскользнула из пальцев трижды, прежде чем удалось сделать первую, обжигающую горло затяжку. Вторая не принесла желаемого успокоения, лишь подчеркнула горечь на губах.
В тёмном зеркале окна отражалось чужое лицо — бледное, с размытыми чёрными дорожками под глазами. Лена всматривалась в это отражение, не узнавая себя. Кто эта женщина? Та, что год отмахивалась от подозрений? Та, что находила оправдания его поздним возвращениям? Та, что сегодня впервые за четырнадцать лет позволила себе крик?
"Шлюха", — мысленно бросила она той, другой.
Но почему острее всего резала ненависть к самой себе?
Ей хотелось перебить всю посуду. Но дети спали. Разбивать ничего нельзя. Кричать тоже . Она лишь закусила губу до крови, подавляя рыдания, которые рвались наружу.
На столе белел злосчастный чек из La Perla "75C". Она взяла его с какой-то методичной жестокостью, медленно, с наслаждением разрывая на мелкие клочки, словно могла таким образом уничтожить саму измену.