Он обрушился на простыни рядом с ней, тело покрытое влажным блеском, грудная клетка тяжело вздымалась.Уголки его губ дрогнули в торжествующей ухмылке — он знал, что свел ее с ума, довел до той грани, где теряется контроль.
Кира прильнула к его раскаленному телу, ощущая под ладонью бешеный ритм его сердца. В этом переплетении конечностей, в этом общем забытьи они и не заметили, как сон сморил их.
***
Резкий звонок разрезал тишину.
Она вздрогнула, веки тяжело поднялись. На экране — имя мужа: "Даниил".
— Черт... — прошептала она, на часах было 20:07.
— Алло?
— Кира, где ты? — голос мужа был резким, раздражённым.
— В спа была...— она провела языком по пересохшим губам. — Сейчас в кофейне, скоро выезжаю.
— Жду.
Мертвые гудки.
Кирилл смотрел на неё, его глаза — бездонные — читали каждую её мысль.
— Снова убегаешь?
— Кирилл...
— Я понимаю, — он перебил резким движением руки. — Но если передумаешь... Рейс в 1:12. Билет будет в твоем телеграме. У тебя есть сутки.
Он поднялся с кровати, мышцы спины напряглись под кожей. В воздухе повис немой вопрос: "Ты выбираешь его или меня?" — на который у нее не находилось ответа.
Кира скрылась в ванной комнате. Кирилл шагнул на балкон, пламя зажигалки осветило его скулы на мгновение, прежде чем он сделал первую тягу едкого дыма.
Дождь только закончился, оставив после себя сырой, тяжёлый воздух. Сигаретный дым смешивался с паром, поднимающимся от нагретого асфальта.
За его спиной, из приоткрытой двери ванной, доносился шум воды. Кира мылась. Смывала с себя его запах, его прикосновения, следы их греха.
Он снова затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. "Она выберет их. И не надейся, что бросит всё ради тебя."
Вода перестала течь. Наступила тишина, прерываемая только звуком капель, падающих с крыши.
Дверь ванной открылась. Кирилл не оборачивался, но знал — она стоит там, завернутая в его полотенце, волосы мокрые, кожа покрасневшая от горячей воды.
— Ты куришь... — её голос был тихим, без упрёка.
— Да, — ответил он, не поворачиваясь.
— Я знала.
Он усмехнулся. "Конечно, знала."
Шаги. Она подошла ближе, остановилась в дверном проёме. Капля воды с её волос упала на паркет.
— Кирилл...
Он наконец обернулся. Она стояла перед ним — бледная, с мокрыми ресницами, губы слегка дрожали.
— Я должна идти, — прошептала она.
Он кивнул, снова затягиваясь сигаретой.
— Тогда иди.
Она не двигалась. Вдруг резко шагнула вперёд, вцепилась пальцами в его рубашку и притянула к себе. Их губы встретились в поцелуе — солёном от её слёз, горьком от табака, отчаянном.
Он уронил сигарету, обхватил её лицо ладонями, чувствуя, как её тело дрожит под тонким полотенцем. Этот поцелуй был как последний глоток воздуха перед погружением на дно.
Кира первая оторвалась, тяжело дыша. Её пальцы разжали складки его рубашки.
— Завтра... — начала она.
— Да или нет, Кира. Третьего не дано.
Она сжала полотенце в кулаках, потом резко развернулась и ушла в спальню одеваться.
Кирилл поднял тлеющую сигарету с пола. Затянулся. Слушал, как она собирается. Шуршание одежды, звон браслета о тумбочку, прерывистый вздох.
Дверь в прихожей скрипнула.
— Я попробую, — донесся её голос.
Он не ответил.
Дверь закрылась.
Он докурил сигарету, раздавил окурок в пепельнице. На губах ещё оставался вкус её слез.
Ждать. Просто ждать.
Он прошёл в комнату, где везде были следы её недавнего присутствия : смесь её духов, секса и чего-то неуловимого, что оставалось только в памяти. Простыни были смяты, подушка сохранила вмятину от её головы. На тумбочке лежала её заколка — случайно забытая или оставленная нарочно? Чтобы он нашел. Чтобы помнил. Чтобы сходил с ума. Мокрое полотенце, оно было холодным, но в воображении ещё хранило тепло её кожи.
Она только что была здесь.
Он налил виски. Лёд треснул, как трескается что-то внутри, когда понимаешь: всё кончено. Первый глоток — огонь по горлу, но боль в груди жгла сильнее.
"Она не придёт
Он провёл пальцем по краю стакана — тем же пальцем, что пару часов назад входил в неё, чувствуя, как она сжимается, как дрожит, как...
Резко поставил стакан.
Вода в раковине была ледяной, но не смывала её. Ничего не смывало. Он тер кожу до красноты, а её запах въедался глубже, как её "люблю" въелось в душу.