— Хорошо, тогда я уйду.
Голос Дани прозвучал глухо, будто из-под земли. Он развернулся и шагнул во двор, даже не взглянув на неё. Его тень, удлинённая светом фонарей, скользила по мокрому асфальту, как чужой силуэт.
Кира выскочила за ним, босиком — камни впивались в подошвы, но она не чувствовала боли.
— Ты куда собрался?!
— Твоё какое дело?
Он даже не обернулся. Рука его, привыкшая командовать, уже тянулась к гаражному замку. Скрип роллета разрезал ночную тишину, и оттуда, из темноты, выкатился «Ducati Panigale V4» — чёрный, блестящий, как осколок ночи. Дорогая игрушка, которую он купил в кризис сорока пяти лет — «для адреналина», как шутил.
Кира бросилась вперёд, хватая его за рукав.
— Ты с ума сошёл?! Ты пьян! Ты разобьёшься!
Её голос сорвался на визг. В голове мелькнули картинки: искорёженный металл, сирены скорой, белая простыня в морге…
Даниил резко дёрнулся, и она потеряла равновесие. Ладони впились в холодную траву, колени обожгло о гравий.
— А тебе-то что? — он натянул шлем, и его голос стал механическим, чужим. — Сдохну — тебе всё достанется. И квартиры, и дом, и деньги мои. Приведёшь своего любовника… Будете жить долго и счастливо.
Последние слова он выдавил сквозь зубы, словно каждый слог резал ему горло.
Кира вскочила, не чувствуя содранной кожи.
— Не пущу!
Она снова кинулась к нему, цепляясь за куртку, но он отшвырнул её так, что она отлетела к кустам роз. Шипы впились в спину, но это было ничто по сравнению с тем, как рвалось внутри.
— Не подходи ко мне.
Он завёл мотоцикл. Рёв двигателя заглушил её рыдания.
Автоматические ворота распахнулись.
— Даня!
Но он уже нырнул в темноту. Красный габаритный огонь мелькнул вдалеке — и исчез.
Кира осталась стоять на коленях посреди двора. Ветер шевелил её растрёпанные волосы. "Мамочка, что я наделала".
На ватных ногах она поднялась с земли. Колени дрожали, подошвы ног — в царапинах, но она не чувствовала боли. Только холод. Ледяной, пронизывающий, будто внутри неё выключили отопление.
Она зашла в дом, оставив дверь открытой. В гостинной зеркало — разбитое, с осколками на полу — отражало её лицо: размазанная тушь, кровь на губе, волосы, спутанные ветром.
"Какой ужас", — мелькнуло в голове, но тут же погасло.
Руки сами потянулись к бутылке виски, оставленной Даней на столе. Пальцы обхватили стекло. Она дернула пробку, не стала искать бокал, поднесла горлышко к губам и сделала первый глоток.
Огонь.
Алкоголь обжёг горло, что вызвало кашель, но через секунду тепло разлилось по телу, как ложный утешитель. Второй глоток — уже легче. Третий — будто дышать стало проще.
"Вот и хорошо. Вот так. Ничего не чувствуешь — и не надо."
Она нажала на колонку, включила музыку — что-то громкое, с битом, бьющим в виски. Звук заполнил комнату, заглушил тишину, в которой так отчетливо слышался бы её собственный стон.
И тогда она начала танцевать.
Без ритма, без смысла — просто двигалась, как будто пыталась стряхнуть с себя всё: его руки, его слова, его взгляд. Платье — то самое, бежевое, в котором она сегодня встречалась с Кириллом — теперь было в пятнах от травы, от крови, от виски.
"Как же так? Неужели всё" — тело кружилось, а в голове — обрывки.
Виски лился рекой. Она пила, не считая глотков, пока комната не начала плыть перед глазами.
А потом — срыв.
Ноги подкосились, и она рухнула на пол, в кучу осколков. Ладонь впилась в стекло — острая боль, кровь, но ей было всё равно.
"Пусть болит. Пусть."
Она сжала осколок в кулак, чувствуя, как он впивается в кожу. Слёзы, наконец, хлынули — горячие, ядовитые, смывая тушь, помаду, всю эту маску, за которой она пряталась.
"Я разрушила всё."
"Или это всё разрушило меня?"
Где-то вдали звонил телефон. Может, Даня. Может, Кирилл. Может, дети.
Она не ответила.
Просто лежала на полу, засыпая среди осколков, с бутылкой в одной руке и кровью в другой.
А музыка играла.