Когда он ушел, не сказав больше ни слова, за грудиной вспыхнула боль.
Я снова причинила им боль.
Но на этот раз я не отступлю.
Я не позволю чувству вины снова приковать меня к месту.
— Шай… — начал Хейз.
— Пожалуйста, не надо. На сегодня с меня хватит. Завтра можешь снова на меня покричать.
Хейз стиснул челюсть. Хэдли хлопнула его по плечу, а потом слегка подтолкнула к дому.
— Иди сделай маме чай. Ей будет приятно.
Он пошел, словно на автопилоте. И только когда скрылся в доме, я повернулась к Хэдли.
— Я ужасный человек?
— Нет.
В ее голосе звучала такая уверенность, что у меня защипало в горле.
— Ты настолько далека от ужасного человека, насколько вообще возможно. Но больно все равно будет.
— Что именно?
Хэдли посмотрела на дом, потом снова на меня.
— Когда все становилось невыносимо, ты уходила. Но делала это молча. Уезжала на несколько дней, каталась верхом или ночевала в лесу. Но никогда не объясняла, что делаешь и почему. — Она помолчала. — Гораздо тяжелее отстаивать себя, когда тебе сопротивляются.
На ее лице расплылась улыбка, и она наклонилась ко мне. Не коснулась, но оказалась так близко, что я почувствовала ее тепло.
— Я чертовски за тебя рада. Пора. Ты к этому готова.
Глаза защипало так сильно, что пришлось сглотнуть.
— Больше никто так не думает.
Хэдли снова посмотрела в сторону дома.
— Когда все случилось, я была младше. А остальные… они должны были тебя защитить. Думаю, для них ты навсегда осталась десятилетней. Им понадобится время, чтобы понять: ты больше не та перепуганная маленькая девочка.
— Мне страшно.
Она снова повернулась ко мне. Почти белые волосы подхватил ветер.
— Это всего лишь значит, что ты человек. Важно не то, что тебе страшно. Важно, что ты делаешь со своим страхом.
8
Рэмси
Я протянул руку, и мерин охотно схватил мятную конфету. Его губы забавно задвигались, пока он жевал угощение, а потом он издал звук, который иначе как довольным назвать было нельзя. Я тихо рассмеялся.
— Кажется, я придумал тебе имя.
Я провел ладонью по его морде, и конь даже не вздрогнул.
— Как тебе Пеп?
Имя подходило сразу по нескольким причинам. В этом мерине жил несгибаемый задор. А его любовь к мятным конфетам окончательно решила дело.
Пеп снова задвигал губами. То ли соглашался с именем, то ли выпрашивал еще угощение — не знаю. Я достал из заднего кармана еще одну конфету.
— Это последняя. Потом познакомим тебя с новыми друзьями.
Пеп в мгновение ока схватил конфету и снова смешно зашевелил губами. Улыбнувшись, я пристегнул чомбур к его недоуздку.
— На этот раз пойдем вместе.
Его уши дернулись, когда я отпер ворота и вывел его из круглого загона. Пеп оглядывал поля и пастбища с новым, настороженным любопытством.
Я похлопал его по шее и двинулся вперед. Для знакомства я выбрал самых спокойных своих лошадей. Я называл их встречающей делегацией: они терпели куда больше остальных. Идеальный вариант, чтобы проверить, как Пеп поведет себя в табуне.
Приближаясь к паддоку, Пеп втянул воздух. Кобыла и два мерина спокойно щипали сочную траву, почти не обращая на нас внимания. Но мышцы Пепа дрожали.
Мы остановились у ворот, и я провел ладонью по его шее.
— Следующий шаг. Пора заводить друзей. Становиться частью стада.
Это даст ему чувство цели и принадлежности. Эти лошади были одними из моих лучших учителей. Они подавали пример и показывали новичкам, как здесь все устроено.
Я почесал Пепа за ушами.
— Ты справишься.
Я отпер ворота, распахнул их и отстегнул чомбур. Пеп сделал несколько неуверенных шагов внутрь. Моя кобыла Строберри подняла голову и тихо заржала. Пеп ответил ей — и сорвался с места.
Он давно не мог по-настоящему размять ноги, и смотреть на него было невероятно. Пеп несся вдоль изгороди, время от времени радостно взбрыкивая. В этом не было ни капли агрессии. Только чистое счастье.
Остальные лошади тоже это поняли. Через несколько секунд они присоединились к нему, и четверо превратились в одно целое — единую силу, мчащуюся по пастбищу.
Я не смог бы сдвинуться с места, даже если бы попытался. До чего же это было красиво.
Через несколько минут они перешли с галопа на кентер, потом на рысь, а затем на шаг. Наконец остановились совсем, нашли особенно густую траву и принялись пастись.
Пеп поднял голову и встретился со мной взглядом. Клянусь, в утреннем свете его глаза сияли.
В них была радость. Облегчение. Покой.