— Мы можем поговорить с окружным прокурором. Узнать, можно ли сделать это для Эллиота как можно менее тяжелым.
— Он вообще не должен через это проходить, — резко бросил Эйдан.
— Не должен. Но мы оба знаем, что жизнь редко бывает справедливой.
Эйдан что-то пробормотал себе под нос, но я не разобрала слов.
— Зато у Эллиота есть ты. Он знает, что не один. У многих детей нет даже этого. У тебя не было.
Меня убивала мысль, что Эйдан столько времени справлялся со всем в одиночку. Я знала эту борьбу. И не пожелала бы ее злейшему врагу. Тем более доброму, умному мальчишке, который заслуживал весь мир.
— Я недостаточно хорошо его защищал.
Меня пронзило болью. Я наклонилась и крепко сжала плечо Эйдана.
— Ты отдал ради него все.
Он вставал между братом и ударом, наверное, больше раз, чем мог сосчитать. И все равно винил себя.
Эйдан промолчал. Я сильнее сжала его плечо и пригнулась, чтобы поймать его взгляд.
— Ты ни в чем не виноват. Твой отец больной человек.
Глаза Эйдана заблестели под ярким светом кухни.
— Я все время думал, что, если буду на два шага впереди, все будет нормально. Обычно у меня хорошо получается угадывать, что его разозлит. Если ужин не готов вовремя. Если я не закончил дела до его возвращения. Если игрушки Эла не убраны. Но я не мог предусмотреть пролитое молоко.
Слеза сорвалась и покатилась по щеке Эйдана.
— Он собирался ударить Эллиота. Я увидел это по его глазам.
Ярость хлынула по моим венам, пока воображение рисовало эту сцену.
— И ты вмешался.
— Я разозлил его, чтобы он переключился на меня. Сказал взять себя в руки. Что это всего лишь немного пролитого молока. Обычно он просто бьет меня наотмашь, но в этот раз ударил кулаком. Я на несколько секунд отключился. Когда очнулся, Эллиот плакал. И я мог думать только о том, что подвел его. Что позволил папе его ударить.
Я не думала. Просто шагнула вперед и крепко обняла Эйдана.
— Ты его не подвел. И никогда не подведешь.
Грудь Эйдана заходила ходуном, когда он наконец выпустил наружу все, что так долго носил в себе. Я крепко держала его.
— Выпусти все. Я рядом.
Его рыдания были беззвучными, но такими сильными, что сотрясали нас обоих. А я просто продолжала его держать. Принимала всю боль, тревогу и страх. В тот момент я думала только об одном: мне нужно показать ему, что все это не слишком тяжело. Что он сам — не слишком.
Не знаю, сколько мы так простояли. У меня не было нужных слов для Эйдана. Я могла дать ему лишь свое присутствие и уверенность, что не брошу его разбираться со всем этим в одиночку.
Эйдан отстранился и вытер лицо.
— Прости. Не хотел расклеиваться как последний трус.
Я взяла его за плечи.
— Нет. Не отмахивайся от своих чувств. Будешь все подавлять — они начнут пожирать тебя и медленно отравлять изнутри.
Взгляд Эйдана стал жестким.
— Я не стану таким, как он.
— Тогда ты должен позволять себе все чувствовать. Если отключишь эмоции, они тебя изменят. Но пока ты чувствуешь, ты никогда не станешь им. У тебя слишком доброе сердце.
Эйдан снова вытер глаза, но кивнул.
— Я рядом всякий раз, когда тебе понадобится выпустить это дерьмо. Захочешь орать и что-нибудь бить — найду тебе боксерскую грушу. Нужно поплакать — я рядом. Нужно просто знать, что ты не один, — просижу с тобой хоть всю чертову ночь. Я с тобой. На каждом шагу.
Его кадык дернулся, когда он сглотнул.
— Спасибо. — Он взял тарелку, уголки его губ дрогнули. — Думаешь, теперь мы можем закончить уборку? Или у тебя припасено еще немного мудростей доморощенного психолога?
Я подавилась смехом.
— Ну и умник.
Он пожал плечами.
— Я подросток. Положено немного дерзить.
И я была чертовски рада, что он этого не потерял. В кармане завибрировал телефон. Я достала его, ожидая увидеть сообщение от Шайло, но на экране высветилось другое имя.
Лор: В конце месяца найдется место еще для одного мерина?
Я нахмурилась, глядя на экран.
— Что случилось? — спросил Эйдан.
— Ничего. Просто Шайло до сих пор не дала о себе знать.
Я написал ей пару часов назад, предупредил, что останусь на ужин, но ответа так и не получил. Шайло не любила торчать в телефоне, но настолько долго молчать было на нее не похоже.
— Позвони ей. Может, она просто не услышала сообщение. Иногда уведомления слишком тихие.
В этом был смысл. Возможно, мой следующий шаг выдавал слишком многое, но большой палец уже скользнул по экрану к ее имени. Я поднес телефон к уху. Гудок за гудком оставался без ответа, и с каждым у меня все сильнее сводило живот.