Чья-то рука обхватила меня за талию и потянула обратно к каталке.
— Тебе не нужно меня защищать.
Я подняла взгляд на Рэмси. В его глазах впервые мелькнуло веселье.
Но там была и боль.
Потому что слова моего брата попали в цель.
Я нахмурилась.
— Нужно, когда люди ведут себя как идиоты.
Хэдли издала какой-то сдавленный звук.
— Я просто волнуюсь за тебя, — принялся оправдываться Беккет. — Почему ты никому не сказала?
— Потому что боялась потерять ту крошечную свободу, которую имела.
Это сказал Хейз. Его голос был полон боли и сожаления.
Он подошел ко мне, взял за руку и крепко сжал.
— Мне так чертовски жаль, Шай. Прости, что мы заставили тебя чувствовать себя настолько загнанной в угол, что ты не могла рассказать нам обо всем этом.
— Я должна была. Я пыталась придумать, как…
Он снова сжал мою руку.
— Но теперь ты рассказала. И мы во всем разберемся. Только мне нужно увидеть эти письма.
25
Рэмси
Стены гостевого домика словно сдвинулись ближе, чем днем. Воздух стал теплее и тяжелее. Я хрустнул шеей, глядя на Хэдли и Калдера, стоявших с Шайло на кухне. Хэдли протянула ей чашку чая и что-то сказала, но я не расслышал. Шайло кивнула, и я заметил, как она поморщилась от этого движения.
Ей нужно было отдохнуть, но я понимал, что в ближайшее время этого не случится. Напряжение между лопатками немного отпустило, когда она направилась к дивану. Хэдли и Калдер пошли следом. Я не сводил глаз с Шайло, пока она осторожно устраивалась на угловом диване. Кай лег на пол рядом с ней.
Хэдли приглушила свет в гостиной, и напряжение вокруг глаз Шайло едва заметно ослабло. Беккет вернулся домой к беременной жене, но строго велел мне этой ночью будить Шайло каждые три часа. Просто на всякий случай.
Когда Шайло сделала глоток чая, я снова повернулся к Хейзу. За годы работы в полиции он явно довел свою непроницаемую маску до совершенства. Но я все равно видел проблески настоящих эмоций.
Он был раздавлен.
На обеденном столе лежало столько писем, что их невозможно было сосчитать. Каждое уже убрали в пакет для улик. Но в коробке, которую Шайло достала из спальни, оставалось еще больше.
Меня выворачивало от мысли, что она спала рядом с этой коробкой мерзости. Что голос Ховарда Кемпера всегда был так близко. Не понадобись эти письма Хейзу, я бы сжег каждое к чертовой матери.
Я не хотел читать эти слова, но они сами бросались в глаза.
Береги себя чистой для моего мальчика. Однажды ты станешь его.
Ты заплатишь за то, что сбежала от семьи, которую я пытался тебе дать.
Я прощаю тебя. Ты не ведаешь, что творишь.
Степень безумия менялась от письма к письму. Некоторые были откровенным бредом. Другие звучали так, будто их писал обычный друг по переписке. Ховард рассказывал, какие книги читает и насколько отвратительно кормят в тюрьме.
— Как она могла жить с этим и никому не сказать? — едва слышно произнес Хейз.
Я сильнее сжал спинку стула.
— Потому что ее сила почти нечеловеческая.
Он оторвал взгляд от писем и посмотрел на меня.
— Я все чаще это замечаю.
Его слова вызвали во мне вспышку раздражения. Семья Шайло слишком долго принимала ее молчание за слабость.
Я выдохнул, заставляя себя успокоиться. Они ошибались не потому, что им было плевать. Любому было ясно, как сильно они любят Шайло.
Я отодвинул стул и сел.
— Вы должны позволить ей самой сражаться. Попытки оградить ее от всего только вредят.
На щеке Хейза дернулась мышца.
— Знаю.
Напряжение в плечах отпустило еще немного.
— Но это наверняка чертовски трудно.
— Знаешь, каково это — винить себя в том, что чья-то жизнь разрушена?
Я резко вдохнул.
Он понятия не имел, насколько хорошо я это знал.
Я мог промолчать. Или протянуть ему руку и дать понять, что он не один.
Я всмотрелся в его лицо. В нем не было ни капли той холодной безразличности, которую я видел у полицейских, отправивших меня за решетку.
— Каждый день после того, как отчим убил мою мать. Я думал, все ли было бы иначе, если бы я просто рассказал учителю, что происходит дома. Если бы сумел снять его на камеру и отнести запись журналистам. Меня преследовали миллионы разных «а что, если».
— Черт, — пробормотал Хейз. — Мне ужасно жаль, что тебе пришлось через это пройти. — Он покачал головой. — Наверное, у каждого из нас свои раны.
— Важно то, что мы с ними делаем. Шайло превращает свои во что-то хорошее.