Отвергнутый поклонник – это одно, а вот отвергнутый, да еще и посаженный ни за что – совсем другое. Интересная кандидатура. Правда, Далматов сомневался, что неведомый Васька, давно уже получивший свободу, именно тот, кто им нужен. Все-таки склад характера требуется несколько иной. Тот, кто сливает агрессию в простой драке, вряд ли станет выстраивать хитроумную комбинацию мести.
– Думаете, это Васька? – Валентина воткнула иглу в пуфик, на котором сидела. – Да он… он, если хотите знать, ни при чем!
– Ваш муж?
– Еще нет. Но скоро поженимся… мы гражданским браком живем…
– И давно?
– Четыре года.
Далматов мог бы сказать, что тогда вряд ли стоит ждать предложения руки и сердца.
– И он счастлив! – По тому, как она произнесла это, убежденно, агрессивно даже, Далматов понял: врет. И Валентина поняла, что он понял. Снова вздохнула: – Она его до сих пор не отпустила. Знаете… иногда я его ненавижу. Иногда себя. Но понимаю… я ведь тоже люблю, еще со школы. И писала ему… туда писала. Он говорил, что это очень важно, чтобы писали… все пережить можно, но когда пишут, не чувствуешь себя брошенным. Я дождалась. И потом… помогала… на работу к себе оформила. Не платила. Васькины предки ему денег давали, но запись в трудовой нужна была. После тюрьмы не хотят ведь брать. Кто будет разбираться, за что там его посадили… вот… мы и встречаться начали… мне же все равно, я знаю, что Васька хороший… он… он как больной пришел. Тихий. Молчит почти все время… ничего не хотел… исполнял, что говорили, но сам…
Валентина вытащила иголку.
– Узнал, что Андрея похоронили и вбил себе в голову, что он следующий. Вены резать пытался. Мы с его мамой за ним по пятам ходили, врача нашли хорошего… он год мозги полоскал… это на болезнь похоже. То он почти выздоравливает. И тогда улыбается, на себя прежнего становится похож. И меня любит… и почти сказка. А то вдруг опять в депрессии. Молчит. Из дому уходит. И спрашивать бесполезно, не расскажет… я и без вопросов знаю, что ему плохо. Опять она… каждый раз говорю, что все, хватит с меня, но нет… дура.
– Значит, Андрей уже умер, когда твой… жених вышел на свободу?
– Да.
– А про остальных ее мужей он знал?
Валентина дернула плечиком.
Задумалась, явно прикидывая, соврать или все же сказать правду.
– Правду, – попросил Далматов.
И она кивнула:
– Знал. Он… когда обострение… ей звонит. Или идет к ее дому… он как-то всю ночь прождал под окнами, хотел увидеть… пару раз заговаривал… так эта тварь рыжая пригрозила заяву написать! Типа он ее преследует. Представляете?
Далматов представлять не желал, отчасти потому, что очень уж показательной получилась Васькина судьба. И собственное, возникающее приступами, желание увидеть Варвару, теперь несколько пугало.
– Конечно, зачем ей Васька, когда у нее получше мужики есть… с деньгами… хищница. Она их в могилу сводит. Сначала к себе привораживает, а потом исчезает куда-нибудь, вот они и не выдерживают.
Эта версия не была лишена логики.
– А с твоим женихом я могу встретиться?
– Нет. – Она помрачнела еще больше. – Он… его в городе нет.
– А где есть?
– На Севере. Уехал на заработки.
– И давно?
– Пару месяцев как. Они вахтовым методом работают, по полгода. Васька неплохие деньги привозит. И когда вернется, мы поженимся. Он обещал.
Вот только она сама понимала, что обещание это было не первым и не последним.
Рыжую Далматов дожидался в кафе. Расположенное в центре города, оно было пафосным и чрезмерно дорогим, а потому и в обеденный час приятно пустовало. Заняв столик у окна, Далматов пил кофе, вполне приличный, наблюдал за людьми, которые привычно куда-то спешили, не замечая ничего вокруг, и думал.
Мысли были невеселыми.
От Варвары следовало избавляться и как можно скорей. Девица, похоже, твердо вознамерилась составить личное Далматова счастье, а его этот вариант категорически не устраивал. Как-то вот не тянуло в перспективе превратиться в безвольное существо, снедаемое страстью.
Его аж передернуло.
– Давно ждешь? – Саломея тряхнула головой, и рыжие волосы рассыпались по плечам. – А там снег идет… такой густой…
– Останемся?
– А домой…
– Тебя там кто-то ждет?
Рыжая. Веснушчатая.
И в свитере своем вязаном, огромном, в который две таких, как она, завернуть можно. На нее уютно смотреть, и раздражение отступает.