– Вы ее видели?
– А то. Приходила она, не одна, с матушкой его. Свидетельство оформляли.
– Какое?
– О смерти, – тихо произнесла Мария Петровна. – Видно было, что искренне горюют. На девке вовсе лица не было, а мать его держалась. Стальная женщина. Потемнела прям вся, будто выгорела… бумагу когда взяла… не сразу взяла, не решаются люди. Оно-то как, вроде свидетельство это – бумажка обыкновенная, ан нет, пока не на руках, то и человек вроде и не совсем мертвый… вот… взять-то долго не могла. А девка себя пересилила. Взяла. Сказала только…
– Что сказала?
Мария Петровна рукой махнула:
– Не стоит. Горе людей озлобляет. Вот и говорят, не думая…
– И все-таки.
– Сказала, что не видать ей счастья… ну, то есть не ей самой, а сестрице твоей. Я-то многого за свой век наслушалась. Иные рыдают, будто я виноватая, что человек помер. Другие проклинают кого… третьи местью грозятся, но это горе выходит. Хуже, когда человек молчит. Не плачет, не кричит. Горе тогда, внутри запертое, выхода не имеет… и уже самого с ума сводит.
Быть может, и так, но… все равно интересно.
Варваре не выгодно было убивать.
Далматов сам сказал, что не выгодно.
А вот тем, кто решил отомстить… но почему тогда не саму Варвару?
День, когда Маргарита Валуа сочеталась законным браком с королем Генрихом Наваррским, который после смерти неугомонной матушки своей получил корону, выдался солнечным, ясным.
«Наша свадьба, – напишет Маргарита в мемуарах, – совершалась с таким триумфом и великолепием, как никакая другая, король Наварры и его свита были в богатых и красивых одеяниях, а я – по-королевски в бриллиантовой короне и горностаевой пелерине, трен моего голубого платья несли три принцессы. Свадьба совершалась по обычаю, предусмотренному для дочерей Франции. Но судьба никогда не позволяет людям полностью испытать счастье; ей было угодно испортить мою свадьбу».
В тот день она радовалась.
Она вновь была любима, как тогда, когда впервые въехала в Париж… и вновь была толпа, собравшаяся, чтобы поглазеть на королевскую свадьбу. И люди кричали приветствия, бросали цветы…
И даже будущий супруг, верно, захваченный чужими эмоциями, взглянул на Маргариту благосклонно. Он, как и было договорено, проводил ее к храму, где Маргарите надлежало отстоять мессу и получить благословение на этот, без сомнения, выгодный, однако противный истинной вере брак.
Небеса воспротивились.
Те синие яркие небеса, в которые Маргарита глядела, умоляя Пресвятую Деву о заступничестве, да только, видать, молилась плохо… она помнит и саму мессу, на редкость нудную, затянувшуюся. И собственную усталость, поскольку всю ночь перед свадьбой Маргарита не спала: вернулись кошмары. Помнит духоту и вонь.
Головную боль.
Грянувший выстрел.
Сперва она удивилась, потому как сей громкий звук разительно выделялся средь прочих. Кто-то закричал… кто-то запричитал… Маргарита вдруг вернулась в тот позабытый день на острове, вот только грозы не было.
Метались люди.
И никто не замечал принцессу, будто вовсе исчезла она с лица земли.
Наверное, если бы она и вправду исчезла тогда, то матушка испытала бы легкую досаду, братец и вовсе вздохнул бы с немалым облегчением…
– Маргарита, – ее вдруг схватили, потянули прочь, не позволяя опомниться, – скорее, Маргарита… не следует тут оставаться…
Толпа гудела.
Она больше не любила Маргариту, но напротив, ненавидела, пусть и не имела для того причин.
– Скорее. – Дорогой Эркюль спешил, увлекая Маргариту за собой, не обращая внимания на то, что в наряде ее пышном, с длинным шлейфом, она не способна быстро идти и тем более бежать. – Они застрелили Колиньи…
– Кто?
– Не знаю. – Эркюль желал одного – поскорей укрыться в королевском дворце, который, хоть и не виделся ему совсем уж безопасным, был всяко безопасней парижских улиц.
Колиньи любили и гугеноты, и католики, а и тех и других ныне было довольно, и город представлялся Эркюлю огромной пороховой бочкой, которая вот-вот рванет.
Он чуял грядущую грозу, как чуяла сама Маргарита, пусть и не отдавала себе в том отчета.
– Дорогая сестрица, – сказал Эркюль в экипаже. – Будьте сегодня крайне осторожны… постарайтесь поберечь себя…