Он замолчал, явно обдумывая следующие слова, не зная, имеет ли право произнести их, но все же, движимый если не любовью, то искренней симпатией, произнес:
– И своего супруга. Сдается мне, что нынешняя ночь будет жаркой.
Маргарита поняла, что говорил он вовсе не о погоде.
Та ночь запомнилась ей красным цветом.
Красный она никогда особо не жаловала, полагая, что тот придает белой ее коже неприятный мертвенный оттенок. А вот матушка, помнится, в свое время весьма к этому цвету тяготела. Конечно, ныне она облачалась в траурные наряды, хоть и вряд ли действительно горевала по своему несчастному супругу.
Во всяком случае, Маргарита в ее горе не верила.
Она вообще не верила матушке, и когда та подошла, чтобы поздравить дочь, едва не отшатнулась: от матушки пахло кровью.
– Что с вами, дорогая? – От цепкого взгляда Екатерины Медичи не укрылось, что дочь ее пребывает в состоянии возбужденном, нервозном.
– Ничего, матушка… – Маргарита поклонилась. – Я переживаю из-за свадьбы… она испорчена… и что теперь будет?
Екатерина точно знала, что будет теперь.
Гугеноты, язва в истинно католическом сердце ее, не простят покушения на Колиньи, тем более что по Парижу разнесся слух, будто адмирал Франции умер.
Будет бунт.
Всенепременно будет и захватит весь Париж, который только и ждет повода, чтобы выплеснуть свой гнев. И гнев этот, и думать нечего, направят против королевы.
Столько лет уж минуло, а они все не смирились, не привыкли к тому, что Екатерина, отдавшая годы жизни своей, родившая их никчемному королю семерых детей, была чужда им. Нет, нельзя давать повод для бунта. Или же подавить его следует в самом зародыше.
– Ничего, дорогая. – Екатерина поцеловала бестолковую свою дочь. – Не бери в голову…
Благо голова эта была слишком пуста, чтобы в ней удержалась хоть сколь бы то ценная мысль… взгляд королевы зацепился за Генриха, который держался с непринужденной легкостью. Пил. Танцевал. Шутил. И тем самым вызывал недовольство своих соратников.
От него ждали протеста.
Возмущения.
Ультиматума, который заставит короля начать расследование и выдать убийц Колиньи… и пожалуй, у Жанны хватило бы духу.
Королева испытала престранное сожаление. Нет, смерть давней соперницы не ввергла ее в печаль, напротив, в том Екатерина узрела проявление высшей воли, а значит, и собственной несомненной правоты, однако же… Жанна была умна.
Напориста.
Несгибаема… а ее сын – красив, но и только… пуст, как был пуст никчемный его отец, только и умевший, что за юбками бегать. Впрочем, это как раз и неплохо. С чужими юбками Екатерина умела управляться.
И мысли эти Маргарита прочла так явно, что сама удивилась прежней слепоте. Все ведь просто. Дорогую матушку не интересует счастье ее, Маргариты, или прочих детей, которых она полагает обязанными служить ей…
– Иди, дорогая. – Матушка изобразила улыбку, которая сделала уродливое ее лицо еще более уродливым. – Иди и веселись. Не думай о плохом.
Но мысли лезли в голову Маргариты.
И краснота.
Она вдруг заметила, сколько вокруг красного, всех оттенков, от тяжелого винного до яркого, вызывающе алого… и от обилия цвета у нее разболелась голова.
– Вы плохо выглядите, – заметил Генрих, которому пришлось подарить супруге танец. – Вам дурно?
Он тяготился обществом этой женщины, но отнюдь не ее приданым, которое позволило ему решить некоторые собственные проблемы. Все же матушка в ненависти своей к католикам, в желании отомстить, что им, что отцу, порой забывала о такой приземленной вещи, как деньги. И в мир иной она отошла со спокойной душою, оставив Генриху корону, королевство и пустую казну…
Ему подумалось, что если бы можно было взять лишь деньги, а Маргариту оставить в Париже…
– Голова болит, – призналась Маргарита, которая ощущала неприязнь, и вновь же это было удивительно: до знакомства с супругом своим ей не случалось встречать мужчины, способного устоять перед ее красотой.
– Тогда вам надо вернуться к себе.
Он произнес это вежливо, но за словами Маргарита увидела желание избавиться от ее присутствия. Она огляделась.