– И решил убить.
– Спонтанно. Думаю, он надеялся, что так спасет невинных людей.
Саломея поежилась: все-таки стоять на одном месте было холодно. Да и мысли в голову лезли невеселые.
– Мы с ним поговорим. Глядишь, и выясним что-нибудь интересное. К примеру, как он здесь появился… и зачем? А ты знаешь, что от тебя мандаринами пахнет. Признавайся, ела втихаря?
– Неправда!
Саломея попыталась вывернуться, но держал он крепко и дышал в ухо, а потом за ухо и укусил, небольно, но…
– Далматов, прекрати!
– У меня, между прочим, имя имеется… и вообще, ты моя законная жена. Я имею полное конституционное право кусать свою жену за уши. И не только за уши.
– Далматов…
– Нет таких.
– Илья! Мы… мы серьезным делом заняты! А ты со своими глупостями… и вообще… брак фиктивный!
– Кто тебе такое сказал?
– Ты!
– Я?! Когда?
Наверное, она бы нашлась с ответом, едким и остроумным, или хотя бы достаточно злым, чтобы он отступил. Определенно нашлась бы.
Только времени не дали.
Полицейская машина, мигнув фарами, медленно выползла со двора. Следом уехала и вторая, неприметная, грязная. «Скорая» с телом Ольги убралась еще раньше.
– Вот и все, – произнес Далматов, сразу сменив тон.
Все.
Дом снова темен, замкнут.
На белом покрывале газона остались черные следы шин. И собственные Саломеи еще не занесло снегом, хотя с такого расстояния их не разглядеть.
– Идем?
Далматов протянул руку и мягко спросил:
– Может, все-таки останешься?
– И отпустить тебя одного?
– Собственница. – Он щелкнул ее по носу.
– Вся в тебя…
И все-таки неспокойно. Сердце колотится как безумное. И то холодно, то жарко. Горло опять сдавила невидимая рука. Это паника. Всего-навсего паника. С нею Саломея справится.
Но чем ближе к дому, тем страшней.
– А если нас…
– Поймают?
– Да.
– Посадят.
– Ты издеваешься?
– В какой-то мере. Рыжая, ты что-то сильно боязливой стала. Да, если поймают, задержат. Будет неприятно, но не более того… всегда можно договориться.
Он шел к дому быстрым решительным шагом, и Саломее вновь не оставалось ничего, кроме как идти следом.
Или вернуться к машине.
Трусливая мыслишка, но чем дальше, тем более привлекательная. В конце концов, должен же кто-то сохранять ясность мышления? И вообще, если Далматова арестуют, то Саломея его вытащит… а если арестуют обоих…
Дом выглядел еще более мрачным, нежели при первом с ним знакомстве. Наверное, потому, что теперь Саломея знала о произошедшем несчастье.
Дом не сберег хозяйку.
И сейчас был печален. Он смотрел на Саломею темными окнами, сквозь тяжелые решетки, будто прицениваясь, решая, стоит ли она, незваная поздняя гостья, доверия.
Стоит.
И дверь Далматову открыл, подыграл. Поддался.
Впустил в темную прихожую, в которой пахло сигаретами, должно быть, курили полицейские…
– Нет, – сказал Далматов шепотом, когда рука Саломеи потянулась к выключателю. – Очень тихо. Постой. Глаза привыкнут к темноте.
Он уже ориентировался легко, пожалуй, чересчур уж легко.
Ступал мягко, беззвучно.
И Саломею тянул за собой. Она старалась идти шаг в шаг, след в след, чтобы тоже тихо, но получалось много хуже, чем у Далматова. Сама себе Саломея казалась неоправданно громкой. Она слышала и как шелестит одежда, и как поскрипывают сапоги.
– А если… – Ей вдруг представился убийца, затаившийся в тишине спальной комнаты.
Или в гостиной.
В воображении Саломеи убийца был огромен, черен и держал в руках топор. А макушку его украшал красный новогодний колпак. Картина эта была столь нелепа, что Саломея зажала рукой рот, чтобы не рассмеяться в голос.
Истерика.
Всего-навсего истерика.
– Тише, – одними губами произнес Далматов.
Он в темноте видел. И ступал бесшумно, а может, вновь дом позволял ему подобную вольность в надежде, что он, Далматов, отомстит за хозяев.
Дом по ним тосковал.
Первый этаж.
Вереница комнат, большей частью нежилых. В них пахнет пылью и запустением, и нос свербит, приходится тереть, с трудом сдерживая чих.
Нельзя.
Если здесь и вправду прячется убийца, то спугнуть его легко.
Но комнаты пусты.
В шкафу, дверцы которого распахнул Далматов, только шубы висят.
Лестница.
Второй этаж. Темный коридор. Двери закрытые. Черные квадраты картин. Пейзажи? Портреты? В темноте не разглядеть, да Саломея не очень-то и пытается.
Далматов гладит ручку двери, точно уговаривая и саму эту дверь не скрипеть. Подчинилась.
За нею – пустота.
Чернота.
И звездная ночь. Во всяком случае, в первое мгновенье показалось, что именно ночь, но потом стало очевидно: из-за окон все, которые огромны, во всю стену.