– Кто бы говорил.
– Ну да… – Она крутанула вилку. – Два сапога… но все равно… а если она тебя…
– Очарует?
– Опоит какой-нибудь гадостью, а потом мне скажут, что ты из окна выпрыгнул… или повесился… или еще что-нибудь сделал… или инфаркт приключился… инсульт, аневризма! Не знаю!
Первый семейный скандал обещал быть громким.
– Рыжая. – Далматов протянул чашку с кофе. – Я тебя тоже люблю.
– Что?
От ответа спас телефонный звонок.
– Добрый день. – Саломея прижала трубку плечом. – Да… конечно… понимаю… встретиться?
Далматов молча указал на себя.
– Да, да… наверное… я смогу… сегодня? Единственно, буду не одна… с мужем… нет, он в курсе проблемы. Мы вместе работаем. Да… адрес…
Далматов подсунул салфетку.
– Значит, в одиннадцать… конечно, мы приедем.
Она отключилась и, положив телефон на стол, велела:
– А теперь рассказывай…
Было страшно.
Саломея и раньше боялась за себя, за невозможного этого человека, который до сих пор не проникся серьезностью ситуации и теперь делал вид, будто все замечательно.
По плану.
Он и в номере остался, потому как Варвара наверняка доложит, если вздумается Далматову из номера выйти… лежит, читает какой-то нелепый глянцевый журнал, из тех, которые оставили в номере для благодарных клиентов. Правда, Саломея крепко сомневалась, что Далматова можно назвать благодарным.
– Не могу. – Она вскочила. И вновь села.
Мягкие кресла. Телевизор. Глупая новогодняя передача, которая идет фоном, но все равно безумно мешает.
– Что ты не можешь?
– Сидеть и ждать… и вообще… мы должны заявить в полицию…
– И тогда ничего не получится. Рыжая, ты же сама понимаешь, что у нас на эту парочку ничего нет… потерпи.
Он отложил журнал, встал.
И подошел.
Присел у кресла.
– Уже недолго… пару часов… хочешь, я сделаю так, что ты заснешь?
– И просплю до завтрашнего утра?
– Была такая мысль, – без тени раскаяния признался Далматов. – Но я ее отверг.
– Почему же?
– Потому, что не хочу оставлять тебя без присмотра. Я, может, тоже за тебя беспокоюсь…
Подобное признание дорогого стоило.
– И если хочешь спать…
Спать Саломея не хотела.
– А если не хочешь, – он чувствовал ее, и это было приятно, – можем просто поговорить.
– О чем?
– О чем хочешь…
Щедрое предложение. И грех им не воспользоваться. И наверное, если спросить о личном, он ответит, только это будет как-то… нечестно?
И Саломея молчит.
– Ты настолько нелюбопытна?
– Любопытна. Просто… не знаю, если я начну спрашивать тебя о тебе, то ты или ответишь правду, или солжешь.
– Логично.
– Но я не хочу, чтобы ты лгал. А правда… есть подозрения, что услышу я вовсе не то, что хотела бы.
– Умница, девочка. – Далматов даже по голове ее погладил. – Но если серьезно, то… не такая у меня веселая жизнь была, чтобы о ней рассказывать. Не сегодня. И не сейчас.
– Тогда о чем нам разговаривать?
– Ну… – Далматов вытащил из кармана носовой платок. – К примеру, вот об этой штуке… готов признать свою ошибку.
– Откуда ты…
– Украл. – Он подвинул журнальный столик, на который и вытряхнул паучка. – К слову, если ты подашь мне кофр…
Саломея подала.
– Так вот, я готов признать свою ошибку. Точнее, частичную ошибку. Смотри.
Кожаная лента с инструментом. Пинцеты всех размеров и мастей. С полдюжины луп. Разобранные весы с хрупкими лапками и чашами, в которые едва ли вместится рисовое зерно. Крохотные гири…
Далматов надел хирургические перчатки.
– Он состоит из двух частей. Видишь, эта круглая, – Илья обвел выпуклое паучье брюхо пинцетом, – она сделана раньше. Это видно по металлу. Золото потемнело. Заметила царапины? И грязь, которая их заполняет. И сам механизм, он не типичен для девятнадцатого века… тогда, подозреваю, медальон и переделали.
– Зачем?
Он пожал плечами:
– Без понятия… не считали важным? Или напротив, пытались спрятать… подожди… к слову, камни – полудрагоценные… да и сама работа… форма любопытна, но не более того…
В ловких его руках медальон распадался на части, и казалось, еще немного, и не останется от него ничего, кроме нескольких камней да золотого лома.
– Оболочка… как есть оболочка… – Он сдавил брюшко паука, и то распалось надвое. – А вот это уже настоящее…
Сердце.
Золотое сердце, расцарапанное, примятое, будто кто-то сжимал его в кулаке, пытаясь раздавить.
– Замечательно. – Далматов сгреб золотой лом и достал лупу. Склонился над столом. – Ты знаешь, она ведь была несчастной женщиной…