Зверь желает мести.
За что и кому?
Зверю не важно, здесь и сейчас прольется кровь того, кого зверь ненавидел…
– Его обвинили вовсе не в заговоре, а в колдовстве. – Теперь голос Далматова доносился словно издалека, пробиваясь сквозь гул голосов. – В том, что он пытался проткнуть раскаленной спицей восковую фигурку… не простую, естественно, а короля, неудачливого Карла, который как раз умирал в Венсенском замке. И фигурку эту Ла Моль слепил не сам, в то, что он колдун, никто бы не поверил, но вот помощь Козимо Руджиери меняла дело…
Хотелось жить и отчаянно.
Плакать.
Броситься к нему, который вот-вот уйдет навсегда… и зверь поблек, площадь, оставив лишь ее, Саломею… или не Саломею… у нее другое имя и другое лицо. Люди говорят, что она прекрасна, но красота эта создана дьяволом не иначе, как на погибель мужчинам.
А ей не хотелось, чтобы кто-то погибал. И сердце, не золотое, пустяковое, сделанное самим Ла Молем, но живое, билось в тисках корсажа.
Улыбаться надобно.
Радоваться.
Матушка следит. Всегда. С первого дня жизни, с первого вздоха… сама уже некрасива стала, а может, ложь это, что она, Екатерина Медичи, когда-то была хороша? Невысокая, полная, облаченная в траур – еще одна ложь, никогда-то она отца не любила – она похожа на одну из тех старух, которые первыми пришли на площадь.
Иные, говорят, ночь тут провели, чтобы поутру оказаться в первых рядах.
– Рыжая…
…не рыжая, нет. Господь одарил ее черными волосами и черными глазами. А кожа была бела… ее Бонифас… бедный ее Бонифас, уверял, будто кожа эта – жемчуг живой.
Он умел находить слова. А она… она готова была слушать, ведь никто никогда не говорил с нею так… матушка только и умела, что пенять за недостойное поведение… каменное сердце, пустое, и не понять ей, до чего же больно…
Ничего. Пройдет.
Всегда проходит боль, а память останется. Маргарита знает, как сохранить ее. И сердце это, подарок, связавший навек куда прочней всех супружеских обетов, тоже сбережет.
Ее Бонифас утверждал, что добавил в золото свои кровь и слюну… он был так романтичен.
И весел.
Выдумщик… а она… она предала… и теперь вынуждена умирать здесь, на Гревской площади, притворяясь веселой.
Улыбаться.
Матушка не сводит выпуклых жабьих глаз своих, а братца нет… братец вот-вот сам отправится на небеса, а может, и в ад, как знать? Маргарита не сильна в богословских спорах, зато уверена, что братец Карл Бонифаса ненавидит. За что? За то ли, что тот отказал ему в противоестественных его домогательствах? Братец думает, что об этом никому не известно, а все молчали, страшась навлечь на себя королевский гнев…
Братец дважды отдавал приказ удавить Бонифаса.
И сам держал свечу, когда те шестеро устроили засаду в Лувре… но Бонифас умел постоять за себя… и жаль, что тогда не посмел избавиться от короля… или не смог? Все же шестеро… а Карл знал, когда стоило уйти. Он будет рад… хоть ненадолго, а переживет старого врага.
И посмеется над сестрицей…
– Рыжая…
Голос вырывает из вихря чужих воспоминаний, которые остаются с Саломеей, липкие, тяжелые.
– Ты мой рок… – звучит в ушах, а после голос срывается на крик, и крик этот вынести невозможно. Она пытается. Она задыхается и зажимает уши руками.
Рвется.
Срывается.
Падает на пол, и золотое сердце катится, чтобы исчезнуть под кроватью.
– Тише, рыжая… тише… – Ее держат, не позволяя забиться в припадке, который не ее, не Саломеи, а той женщины, что умирала на Гревской площади, не выдержав ни чувства вины, ни гнета любви. – Все… все закончилось… ты меня пугаешь… говоришь, чтобы я был осторожен, а сама? Бестолковая девчонка…
– Я не…
Сидеть в кольце его рук тепло и спокойно, но она все равно дрожит мелкой дрожью. Зубы клацают. А лицо… Саломея потрогала его – чужое.
Иным должно быть.
Более округлым, полным…
– Я не умерла.
– Нет, конечно, – ответил Далматов и руки сжал сильней. – Но если вдруг соберешься, то предупреди.
– Зачем?
– Костюмчик куплю траурный.
– Смеешься?
Ей было удивительно, что кто-то способен смеяться. Сама она не способна смеяться, ведь эту способность Саломея утратила вместе с сердцем.
– Она… она его любила. – Она откинулась, устроив голову на плече Далматова. – А он, наверное, любил ее.