Ныне она изменилась мало, будто годы и вовсе не коснулись, разве что посеребрили волосы и добавили веса. Екатерина по-прежнему была хозяйкой в Лувре, что бы там ни полагал наивный король, более занятый охотой и иными увеселениями.
Екатерина ему не мешала.
Она ловко управляла своими детьми и теперь дотянулась до Генриха.
А он, тогда, глянув в снулые глаза ее, испытал воистину животный ужас, который напрочь лишил воли. В голове осталась одна мысль: он не готов умереть.
Не сейчас.
– Зато ваша матушка крайне недовольна вами.
Екатерины боялась и собственная дочь ее. Генрих понял это не сразу, а поняв, обрадовался, потому что теперь был не одинок в этом страхе, ко всему получил оружие, способное уязвить беспутную женщину, навязанную ему в жены.
Она была такой…
Неправильной.
Наивной.
И радостной, хотя, видит Бог, не имелось у Генриха ни единого повода для радости. Он, король Наваррский, надежда и опора всех протестантов Франции, вынужден был отречься от собственной веры. И это отречение ему припомнят не единожды… ко всему он так и не обрел вожделенной свободы.
Кто он ныне?
Названный сын Екатерины Медичи, хитрой итальянки, которая притворяется доброй? Генрих знает, что ее доброта – тот же змеиный яд. А на деле он – пленник.
Венценосная добыча в кривоватых ее пальчиках.
И ей доставляет несказанное удовольствие эту добычу терзать, не пальчиками, а беседами, в которых Екатерина стала вдруг испытывать огромную нужду. Она полюбила совместные вечерние трапезы, во время которых Генрих чувствовал себя главным блюдом, и прогулки… и стражу, маячившую за спиной Генриха, ласково называла охраной.
В городе все еще неспокойно.
И Екатерина опасается за жизнь дорогого зятя, она ведь не хочет, чтобы с ним случилось несчастье, как не желают того король и оба герцога…
Те Генриха ненавидели. Он не заблуждался в том, не принимал за правду ни слова их, ни улыбки, ни братские объятья.
В отличие от Маргариты.
Неужели она, при всем ее образовании, о котором ему твердили, настолько глупа?
Или просто не желает мириться с действительностью?
Щебечет птичкой… вьется… следит за каждым шагом его, чтобы донести матушке… и стоит Генриху совершить хоть малейшую ошибку… он не заблуждался.
Тень неповиновения, и он погибнет.
Пусть не от клинка католика, но от яда из тех, что поставляет Екатерине ее верный Козимо… или от несчастного случая, у Карла найдется изрядно людей, которые оный случай устроят с превеликой охотой… нет, Генрих истово жаждал выбраться из клетки Лувра, однако при том не позволял усомниться в собственной преданности.
И единственное, что ему оставалось, дабы не сойти с ума, эта нелепая женщина.
– Вы вновь позволили себе быть неосмотрительной. – Он выговаривал ей, пусть и был безразличен ко всем слухам, ко всем ее любовникам, которых будто было столько, что при дворе создали целый орден. Но ему нравилось смотреть, как гаснет беззаботная ее улыбка, а совершенные черты лица уродуются морщинами. – Вы понимаете, что ваше поведение бросает тень не только на меня, вашего супруга…
…сам он не отказывал себе в удовольствиях, которые французский двор поставлял щедро, полагая то единственно возможной компенсацией за все причиненные неудобства.
– …но и на вашего венценосного брата. Ваша матушка вне себя от горя…
…горевать Екатерина вряд ли была способна, но само ее имя ввергало Маргариту в трепет, что доставляло Генриху несказанное удовольствие.
– Я был бы вам весьма благодарен, мадам, – он старался держаться с ней безукоризненно вежливо, – если бы вы несколько уменьшили количество ваших любовников… скажем, до двоих… или до троих, если вам совсем уж неймется. Право слово, никогда прежде не встречал я женщины более… ненасытной.
Маргарита могла бы ответить, что любовниц у него никак не меньше полудюжины и что слухи о его собственных похождениях ходят и вовсе удивительные, но промолчала.
Она уже успела сполна осознать, что нелепый сей брак был ошибкой. Правда, матушка с тем навряд ли согласится. Она, любезно именуя Маргариту королевой, забывает добавить, что корона ее – призрачна… супруг, к сожалению, реален.