Он дважды или трижды соизволил явиться в опочивальню Маргариты, дабы исполнить свой долг, однако та брезгливость, едва ли не ненависть, которую он испытывал, была обоюдной. И сами прикосновения его вызывали у Маргариты приступы дурноты. После его визитов она ощущала себя нечистой. Она понадеялась было, что визиты эти принесут должные плоды, однако вскоре вынуждена была с разочарованием осознать, что желанная беременность, а с нею и освобождение не наступили.
Пожалуй, она бы сумела примириться и с нежеланным браком, и с нежеланным мужем, будь он хоть немного добрей. Но его насмешки, явные и скрытые, причиняли ей боль.
А она никогда не умела управляться с болью.
Ей важно было чувствовать себя любимой… и если не Генрихом, то хоть кем-нибудь.
Бонифас де Ла Моль был не кем-нибудь.
Он появился при дворе с молчаливого согласия Екатерины, вновь вынужденной искать компромисс. Ночь святого Варфоломея не избавила ее от протестантов, как Екатерина втайне на то надеялась, но напротив, вызвала воистину небывалый подъем веры.
И ярости.
Впрочем, о вере Маргарита не думала вовсе. Она влюбилась.
Вновь.
И все же будто в первый раз.
Любовь эта удивительным образом очистила смятенную душу, принесла в нее странное успокоение, умиротворение даже. Словно и не стало на свете ни братьев с их насмешками и ревностью, ни Генриха, привыкшего вымещать на Маргарите собственные обиды, ни матушки, которая, уверившись в собственной незыблемой власти, разом позабыла о существовании дочери.
Пускай.
Ей тоже в кои-то веки не стало дела до них, погрязших в суете придворной жизни, в собственных интригах, которые теперь представлялись Маргарите занятием донельзя глупым.
Чего ради они воюют?
За Господа?
Так разве ему, Всемогущему, есть дело до языка, на котором славят имя Его?
Дело не в вере, дело в политике. И Ла Моль играет в нее. Эдуард встречается с ним тайно, а Карл – явно благоволит, вновь завел речи о единстве нации… ложь, кругом одна ложь… сам же пытался убить и не единожды.
Неудачно.
К счастью, неудачно… в тот последний раз у него едва не получилось, но Бонифас слишком хорошо владел шпагой. Троих заколол, а сам Карл вынужден был спасаться бегством. То-то было бы забавно, ежели бы сам король погиб столь бездарно… почему-то эта возможная смерть не вызывала у Маргариты эмоций иных, кроме легкого сожаления.
Король не погиб.
Он умирал, но слишком медленно, к великому огорчению Эдуарда, которому не терпелось самому примерить корону. Он вдруг вспомнил, что не намного моложе брата, зато куда успешней… и армия к нему благоволит, и нашептывает, что если вдруг случится Карлу почить с миром, то с готовностью восславит нового короля… и он, верно, желая досадить старшему брату, до которого не могли не дойти слухи, склонял свой слух к гугенотам…
Он почти готов был отступиться от собственной веры, к величайшему негодованию короля Наваррского, который чувствовал, как призрак власти ускользает из рук его. Он, теперь католик, не мог возглавить мятежников.
Слишком слаб.
Слишком глуп.
Слишком зависим от чужой милости…
Обо всем этом говорил Ла Моль с насмешкой, с презрением, которое Маргарита разделяла. В ней не было лишь ненависти, поскольку, несмотря ни на что, как могла она ненавидеть тех, с кем связана была узами крови.
– Ты не похожа на них. – С нею Ла Моль был почти откровенен.
Ее он почти любил, пожалуй, настолько, насколько вообще способен был любить женщину. И Маргарита с благодарностью тянулась к теплу его души.
– Ты будто бы пришла из мира иного, лучшего, нежели наш… – Он целовал ее пальцы, и руки, и все ее тело, которое от прикосновений трепетало.
Вспыхивало.
Порой Маргарите начинало казаться, что она не выдержит силы его любви, сгорит, обратится в пепел…
– И рядом с тобой я сам становлюсь лучше… ты заставила мое сердце очнуться ото сна…
Ей хотелось рассказать о том, что и собственное сердце ожило, ведь Маргарита уж не чаяла, что найдется кто-то, кто сумеет затронуть его. Ей хотелось забыть обо всем, кроме их страсти, что расцветала день ото дня, и порой выплескивалась к зависти окружающих слишком уж явно.