— Мистер Феррар, у меня все готово, — в палату вошла Линда.
Сегодня она заплела косы. Значит, кого-то не удастся спасти. Обычно ее светлые, почти белоснежные волосы спадали на плечи мягкими волнами, переливаясь на солнце как золотистый шелк. Но когда она заплетала косы, это означало, что в болезнь брала над кем-то вверх. Не знаю, можно ли это назвать традицией, но она рассказала, что делает так с первого дня работы. Почему именно косы? Я не знаю.
— Мы же договаривались, что будем обращаться друг к другу на «ты», — подметил я, вставая с постели.
Ее губы дрогнули, а сама она еле сдерживала слезы. Никогда не смогу понять, как с таким ранимым сердцем она работает в отделении, где несколько раз в неделю умирают люди.
— Помню, но этого мне не позволяет профессиональная этика.
— В первый мой день тебе этика не мешала, — тихо рассмеялся я.
— Пф! Ладно, садись, — она кивнула на стул напротив туалетного столика.
Я сделал как она сказала. Девушка включила машинку для стрижки волос и медленно начала возить ей по моей голове. В отражении зеркала я видел как мои волосы падают на пол большими прядями. Звуки машинки становятся все громче, и я закрываю глаза. Каждый новый проход машинки напоминает мне о том, что я борюсь. Борюсь за свою жизнь, за возможность снова увидеть мир таким, каким он был до всего этого. Когда последний кусочек волос падает на пол, я открываю глаза и смотрю на свое отражение. Да, это я – изменённый, но всё ещё тот же человек.
— Готово, — Линда положила машинку на стол, а затем взяла веник и начала сгребать волосы в савок. — Как ощущения?
— Странные, — я провел рукой по лысой голове.
— Ничего, привыкнешь.
Я молча кивнул головой. Сел на кровать и просто смотрел на блондинку. Она выглядела так, словно хотела выговориться, но не хотела навязываться. Тем более с чужими проблемами. Мне здесь так скучно и одиноко, что я был готов на все, поэтому окликнул ее. Она подняла на меня свои голубые глаза и заморгала, стараясь прогнать слезы.
— Вы с ним не знакомы, — начала она. — Он у нас уже второй раз. первый был год назад, а потом у него случился рецидив. Его зовут Спенсер, у него был рак головного мозга, а еще периодические проблемы с памятью. Он часто называл меня своей внучкой и…, — Линда поджала губы. — Мне так его жаль. У него есть только сын, который повесил на него уйму кредитов. Ни разу не приходил навестить его, спросить, как его самочувствие. Он только звонил и требовал денег. Каждый божий раз одно и тоже. А сегодня, когда я пришла ставить ему капельницу… Он уже не дышал. Его глаза были открыты, а в них пустота.
Метла выпала из ее рук, а из глаз потекли слезы. Я встал с кровати и в ту же секунду оказался рядом с ней. Обнимать ее было неуместным, поэтому просто положил свои руки на ее хрупкие плечи, хотя понимал, что ничего этим не добьюсь. Мне просто хотелось поддержать ее, дать понять, что она не одна, как она дала понять это мне.
— Почему люди так жестоки со своими близкими…
В этот момент я задумался: либо у нее слишком огромное и ранимое сердце, либо у нее у самой не все так гладко с семьей. Ее чувствительность делает ее эмпатом: она способна ощущать эмоции других, сопереживать и страдать вместе с ними. Думаю, это качество может быть как благословением, так и проклятием. С одной стороны, она может быть надежной опорой для тех, кто нуждается в поддержке, проявляя искреннюю заботу и понимание. С другой стороны, ранимость может приводить к эмоциональному выгоранию.
— К сожалению, не все люди хорошие.
Внезапно в палату вошла другая медсестра. Взрослая женщина старше сорока с ярко-оранжевыми волосам и слишком уж красной помадой. Она с интересом рассматривала картину, которую застала. Линда сразу отстранилась от меня и подняла метлу.
— Ох-ох-ох, что за прелесть, — женщину эту явно повеселило. — Линда, детка, ты же знаешь, что тебе запрещено вступать в отношения с пациентами?
— Это не то что что Вы подумали, Кларисса, — пролепетала девушка.