— Король в Дамаске.
— А епископ Солсберийский?
— Он с королем.
— По какой дороге надо ехать в Дамаск? — спросил он.
К тому времени я уже совсем проснулся и посмотрел на гостя. Передо мной стоял коренастый, взъерошенный человек. Всклокоченные волосы и борода были жесткими и блестящими от соли, а на обожженном солнцем лице облезала кожа. Он смотрел, говорил, стоял и двигался совсем как бродячий торговец, лудильщик или кузнец, но держал себя и был одет как дворянин. При нем оказались верительные грамоты и письмо для Ричарда — ни больше ни меньше, как от королевы-матери. Он показал мне его.
— Срочное! Я пообещал доставить его быстрее, чем когда-либо доставлялись письма, и пока мне удалось сэкономить в пути десять дней в сравнении с обычной почтой. Будь любезен, укажи мне хотя бы общее направление и скажи, где можно нанять лошадей. Я сразу же отправлюсь туда.
Я принял неожиданное и, как оказалось, чрезвычайно важное решение.
— Если угодно, я поеду с вами и покажу дорогу. В Дамаске я никогда не был, но достаточно часто наносил его на карту и вполне представляю, как туда добраться. Правда, я очень сомневаюсь в том, что нам удастся найти лошадей, — Ричард и уехавшие с ним забрали из лагеря лучших, еще шесть взяли бургундские рыцари, а сопровождающие их люди оседлали всех остальных. Можем поехать на мулах.
— Мне все равно. — Он повернул лохматую голову и с презрением посмотрел на свою небольшую свиту, состоящую из двух оруженосцев и четырех пажей.
— Поедемте вдвоем, молодой человек, — предложил он. — Они все устали до изнеможения. Когда их тошнило, когда они жаловались на усталость и постоянно требовали есть, мне было стыдно, что на их одежде мой герб!
Это вызвало у меня некоторое любопытство к символу, изображенному на ярко-оранжевых спинах пажей, — то была пухлая котомка бродячего торговца, из которой торчали рыцарские копья, — весьма оригинальный и совершенно необычный герб.
— Я пошел нанимать мулов, — объявил я, — а вы немного подкрепитесь. Но… мне понадобятся деньги.
— Мне не нужно подкрепляться, во всяком случае, мне хватит моих припасов. Я готов пойти с вами.
Я подумал, что этот весьма шустрый человечек — самый подходящий курьер для связи между матерью и сыном Плантагенетами.
Через полчаса мы уже тряслись верхом на мулах по дороге Дамаску.
Я был очень рад представившейся возможности уехать из Акры. После смерти Рэйфа у меня не оставалось никаких обязанностей в лагере, и меня мучил соблазн пойти в город, походить около белого дворца, посмотреть на его двери, на обвитые виноградной лозой открытые веранды. Это желание постепенно приобретало вполне разумное обоснование — мне действительно следовало навестить Анну, всегда писавшую мне такие добрые и доверительные письма. Моя решимость, укрепленная вином, продержалась три дня, но они показались мне очень длинными. И когда вдова Конрада примчалась из Тира верхом на лошади, исполняя последнюю волю маркиза, а каждый любопытный бездельник ходил вокруг дворца в надежде поймать хоть один ее взгляд, я был почти готов отправиться туда тоже. Как просто было бы смешаться с плотной безымянной толпой…
Теперь я был в безопасности. Проворные копыта мулов уносили меня все дальше и дальше от источника искушения. Мы ехали по дороге в Дамаск. Почему эти слова звучали так знакомо и многозначительно? Я покопался в памяти. Была дорога в Еммаус, по которой воскресший Христос целый день шел с двумя учениками, и глаза их были так затуманены, что они его не узнали. Еммаус, а не Дамаск. И все же мне казалось, что дорога в Дамаск значила нечто большее, чем некое направление.
Альберик Саксхемский тоже размышлял на ходу, и я несколько удивился, когда он вдруг проговорил:
— Как видно, я старею. Некоторые вещи я не в состоянии вспомнить.
— Я тоже тщетно пытаюсь кое-что вспомнить, — отозвался я. — Но, боюсь, мне следует обвинять в этом не возраст, а вино.
— Конечно, ты же еще молод, не так ли? Несмотря на совершенно белые волосы. Что меня беспокоит… Клянусь подножием Христа! — воскликнул он и так шлепнул рукой по бедру, что его мул, наученный горьким опытом военных дорог, как безумный рванулся вперед.
А я подумал: на него нашло прозрение! Эта мысль мгновенно разбудила мою память, и я понял, что меня мучило. Именно на этой дороге, на дороге в Дамаск, апостол Павел был ослеплен великим светом и познал истину. И может быть, — я почувствовал холодок, пробежавший по позвоночнику, — на этом самом месте.