— Да, — согласился Ричард. — Это настоящее путешествие, но оно составляет лишь малую часть того, что тебе предстоит! Когда ты туда приедешь…
— Бога ради, говори прямо, Ричард. Что я должна сделать в Наварре?
— Вы должны заверить Санчо в том, что у меня самые серьезные и благородные намерения в отношении его дочери, и убедить его немедленно прислать мне денег. Пока я не могу жениться на ней, у меня просто нет времени. Но я выполню свое обещание, как только закончу организацию похода, а для этого мне нужны деньги. Если ты поедешь туда, скажешь ему об этом, привезешь ее сюда, чтобы мы могли познакомиться, и заручишься его согласием немедленно выслать деньги, я буду тебе вечно благодарен.
У меня вдруг задергались руки, словно отделившись от тела, и заколыхались в воздухе перед моим лицом. «Истерика», — подумала я и крепко вцепилась в колени.
— Ты хочешь жениться на одной из дочерей Санчо? На которой же, на Бланш или на Беренгарии?
— На Беренгарии… если это можно устроить.
— Но, Ричард, во имя неба, почему? Ты теперь свободен, ты король Англии, лорд Аквитании и можешь жениться на любой из принцесс христианского мира. — Моя голова лопалась от вспенившихся в ней мыслей, я словно ощупью собирала какие-то разрозненные факты. Так бедняк старается выловить в пене разбивающихся о берег волн прибитое ими бревно. — Ее мать была сумасшедшей! Я хорошо помню — когда моя крестница, Мари-Мод, выходила замуж в Лиможе, а было это, наверное, лет двадцать назад, все сплетни в будуаре вертелись вокруг королевы Наваррской, зачавшей ребенка в здравом уме, а родившей во время припадка безумия. А еще я слышала, что Беренгария невероятно красива. Ричард, она красавица, ей уже двадцать лет, а она даже не помолвлена! Это тебе ни о чем не говорит? Она, вероятно, тоже душевнобольная.
— Да будь она такой же психопаткой, как Гедейра…
— Ты хочешь сказать, что влюбился в ее красивое лицо, когда-то давно побывав в Памплоне, — с горечью продолжала я. — Ричард, дорогой мой, мой дорогой сын, ты один у меня остался — прошу тебя, раз в жизни, прошу, послушай свою мать…
— Если бы моя мать хоть на секунду прислушалась к тому, что говорю я, — холодно возразил Ричард, — если бы она вообще захотела что-то услышать, то вспомнила бы, что речь шла о деньгах. Не о безумии старых королев и не о хорошеньких личиках юных принцесс, а о деньгах, о золотых монетах, которые нужны человеку, чтобы экипировать армию и провести военную кампанию. Так помолчи же и позволь мне объяснить ситуацию. Я ни разу не видел эту девушку. И даже не могу взять на себя смелость сказать, что она была в числе других женщин на том турнире, однако последовавшие события свидетельствуют о том, что она, кажется, влюбилась в меня. Санчо еще давно, когда я был связан по рукам и ногам, зондировал почву. Потом, позднее — когда я еще ничего не говорил Филиппу о том, что не женюсь на Алис, — снова приезжал посланец Санчо. Он вновь предложил мне существенный вклад в мой крестовый поход, на этот раз в двойном размере, и тогда я уже имел возможность принять его предложение. Но разрыв с Алис после стольких лет помолвки, притом без огласки причины, наверняка не поднял мою репутацию в глазах заинтересованных папаш, и Санчо, прежде чем расстаться хоть со ржавым пенни, потребуется хоть какая-то гарантия моих благородных намерений. Если ты сможешь убедить его и привезти девушку, все будет отлично. Однако если такая миссия тебе не нравится, скажи мне сразу, и я попрошу отправиться туда Иоанну. Она собирается на Сицилию и будет рада оказать брату услугу.
— Я поеду, Ричард, — поспешно возразила я. — Если уж ехать, так мне. Но я хочу, чтобы ты задумался хоть на минуту. Как бы легко ни заключались браки, они приобретают глубокий смысл. И так немногие имеют свободу выбора… Ты же, как мне кажется, самый заманчивый из женихов на земле. Действительно ли так необходимо продавать себя? — Я специально использовала это слово и повторила его еще раз: — Продавать себя подобно подмастерью, берущему в жены хозяйскую дочку с заячьей губой?
Ричард поднялся с кресла, и я тоже встала, глядя ему в лицо.
— И это говоришь ты? — спросил он достаточно мягко, правда, чуть печально. — Ты выбрала отца, хотя могла остаться с Людовиком или же заполучить любого мужчину на свете. Каждый взглянувший на тебя проникался к тебе Страстью, но ты выбирала! Безумное, разрушительное представление о том, что один лучше другого, дьявольское поклонение личности — куда оно тебя привело? Я не горю желанием видеть ту или иную женщину за своим столом. Я хочу поскорее отправиться на Восток и разбить Саладдина. И деньги Санчо будут средством достижения моей цели. И это все, чего я хочу, все, чего я хотел с тех пор, как себя помню. Я никогда не обнажал меч, не поднимал топор и не прикасался к копью, не подумав: «Бевар, Саладдин, я иду на вас!» Но думать, желать и молиться — мало. В наши дни все признают только деньги, а с ними у меня всегда было туго. Я скупился и экономил. Если бы ты видела мою штаб-квартиру в Руане, она показалась бы тебе более бедной и жалкой, чем твоя тюрьма в Винчестере. У меня нет поместья, нет музыкантов, нет придворного шута. Я кормлю солдат — и никого больше. Взгляни на меня! У меня хорошая кольчуга, она пригодится в Иерусалиме. И подаренные тобой перчатки великолепны. Остальное — старье. Четыре дня назад мне на голову возложили корону Эдварда. А сегодня утром я разобрал ее и по частям продал евреям. Клянусь Богом, я продал бы и сам Лондон, если бы нашелся покупатель.