Гарри работал рядом с Синией. Она двигалась с какой-то отстраненной грацией, без малейшего отвращения. Наоборот, он видел в ее глазах живой, почти научный интерес. Она брала в руки какой-нибудь покрытый слизью амулет, поворачивала его, изучала, словно геолог, нашедший редкий минерал.
— Какая концентрация несчастья, — пробормотала она, разглядывая табакерку, из которой при попытке открыть вырывался едкий дым. — Столько лет боли, вложенной в один предмет. Это почти произведение искусства.
— Это отвратительно, — поморщился Гарри, оттирая какое-то липкое пятно с гобелена.
— Отвратительно, потому что это хаос, — ответила она. — А вы, люди, так боитесь хаоса. Пытаетесь все упорядочить, разложить по полочкам, назвать добром или злом. А иногда это просто… боль. Которой не нашли другого выхода, кроме как застыть в металле или дереве.
В этот момент Джордж, пытавшийся открыть старинную музыкальную шкатулку, вскрикнул и отдернул руку.
— Осторожно! Эта дрянь пытается усыпить!
Шкатулка, инкрустированная потускневшим серебром, сама собой открылась. Из нее полилась тихая, невыносимо печальная мелодия. Все, кто ее слышал, почувствовали, как наваливается внезапная, свинцовая усталость и волна беспричинной тоски.
— Закройте ее! Быстро! — крикнула миссис Уизли.
Но шкатулка не закрывалась. Мелодия лилась, высасывая из них волю к жизни.
Пока остальные отступали, качая головами, пытаясь избавиться от наваждения, Синия сделала шаг вперед. Она подошла к шкатулке.
— Сандра, нет! — крикнула Гермиона.
Но Синия ее не слушала. Она не протянула руки. Она просто смотрела на вращающийся механизм, на танцующую фигурку балерины с отломанной головой. Она слушала мелодию, и ее лицо было абсолютно спокойным.
— Оно не злое, — сказала она тихо, но ее голос разнесся по всей комнате. — Ему просто больно.
И она начала напевать.
Это была не та мелодия, что играла шкатулка. Это была другая. Та самая, которую Гарри слышал в своей комнате у Дурслей. Простая, древняя колыбельная. Она напевала ее тихо, вполголоса, и ее пение вплеталось в мелодию шкатулки, меняя ее. Тоскливые ноты стали затихать, уступая место чему-то… умиротворенному.
На глазах у изумленной компании мелодия из шкатулки становилась все тише и тише. Фигурка балерины замедлила свой танец. Наконец, с последней, тихой нотой, которую пропела Синия, шкатулка захлопнулась сама собой с мягким щелчком.
В комнате повисла оглушительная тишина.
Все смотрели на нее. Рон — с открытым ртом. Гермиона — со смесью ужаса и недоверия. Миссис Уизли — с суеверным страхом.
А Сириус… Сириус смотрел на нее так, словно она только что вынула из кармана живого василиска.
— Что. Это. Было? — произнес он медленно, и в его голосе звенел лед.
Синия-Сандра обернулась, и на ее лице была лишь легкая усталость.
— Не знаю, — просто ответила она. — Я просто… почувствовала, что ей нужно. Иногда, чтобы тишина наступила, нужно не затыкать рот кричащему, а спеть вместе с ним.
Она пожала плечами, словно не сделала ничего особенного, и вернулась к протиранию пыльного глобуса.
Но игра была окончена. Это была ошибка. Фатальная ошибка. Она показала слишком много. Она показала, что говорит с тьмой на одном языке.
Вечером, когда все уже разошлись, Сириус остановил Гарри в коридоре.
— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он, и его лицо было похоже на каменную маску. — О твоей «подруге». Немедленно.
Голос Сириуса не оставлял пространства для возражений. Он не просил. Он требовал. Он провел Гарри не на кухню, где их могли услышать, а в мрачную, заброшенную библиотеку на втором этаже. Здесь запах пыли был еще гуще, а портреты предков на стенах, казалось, следили за ними своими выцветшими глазами.
Сириус зажег кончиком палочки несколько свечей, которые заплясали в воздухе, отбрасывая дрожащие тени. Он не предложил Гарри сесть. Он встал напротив него, скрестив руки на груди, и его лицо в полумраке было суровым и незнакомым.
— Я не знаю, кто она, Гарри, — начал он без предисловий, и его голос был низким, как рычание. — Но она не та, за кого себя выдает.
— Она спасла меня, Сириус! — тут же возразил Гарри. — Она вытащила меня от Дурслей!
— Как? — вопрос был коротким и острым, как удар стилета. — Как именно она это сделала? Ты сказал, вы «убежали». Но Дурсли не отпустили бы тебя просто так. А она… в ней нет и царапины.
— Она… отвлекла их. Она очень умная.
— «Умная» — это не то слово, — Сириус сделал шаг ближе. — То, что она сделала сегодня со шкатулкой… Гарри, это была не просто магия. Я провел в этом доме все свое проклятое детство. Я знаю каждый проклятый артефакт. Эта шкатулка принадлежала моей двоюродной бабушке, которая умерла от тоски. Она питается жизненной силой, высасывает волю через звук. Ее нельзя «успокоить». Ее можно только уничтожить или запереть. А она… она договорилась с ней. Она говорила с заключенной в ней болью на одном языке. Так не поступают волшебники. Так поступают… они.