Он сделал шаг вперед и протянул свою влажную, похожую на лягушачье брюхо руку, чтобы коснуться ее щеки.
Это движение, это липкое, собственническое намерение, разрушило ее оцепенение. Она отшатнулась, и вода из ведра выплеснулась, обдав его сапоги и подол его добротной одежды.
На мгновение его лицо потеряло маску благодушного хозяина. В его маленьких глубоко посаженных глазках вспыхнул уродливый, злой огонек. Огонек униженной гордыни. Он не сказал ни слова. Он лишь медленно, очень медленно опустил взгляд на свои мокрые сапоги, а затем снова поднял его на нее. В этом взгляде было все: угроза, обещание расплаты, холодная, расчетливая ярость.
Он молча отступил в сторону, пропуская ее.
Синиа побежала. Она не шла — она бежала домой, не оглядываясь, чувствуя его взгляд спиной, как два раскаленных гвоздя. Ведро билось о ее ноги, расплескивая остатки воды.
В ту ночь, забравшись на свой холм, она смотрела на небо, но впервые в жизни не видела в нем ответов. Звезды казались холодными, далекими и безразличными. Словно они были просто осколками льда, застывшими в вечной тьме. Трясина подползала все ближе.
***
Тьма, которую Этьен носил в себе, не вырвалась наружу ревом или насилием. Она начала просачиваться в деревню медленно, как яд, влитый в общий колодец. Он был слишком умен, чтобы действовать открыто. Он не обвинял. Он лишь создавал условия, в которых обвинения рождались сами.
Началось с шепота. Негромкого, вкрадчивого, как шелест змеи в сухой траве. Он рождался в таверне, за кружкой мутного эля, или у церкви, после проповеди о грехах. Староста, с лицом, полным отеческой заботы, вздыхал и говорил: «Тяжелые времена. Урожай плох. Болезни косят скот. Словно кто-то навлек на нас беду…». Он не называл имен. В этом не было нужды.
И шепот начинал свой путь.
Первой его подхватила старая вдова Марга, чья зависть к молодости и красоте Синии была такой же черной и кислой, как ее траурный платок.
— А я говорила, — шипела она на рынке, — девка-то не от мира сего. Глаза у нее… колдовские. Да и в лесу ее часто видят. Травы собирает. А какие травы, кто знает?.
Потом к ней присоединился мельник, которому Синиа однажды отказалась улыбнуться.
— Сглазила она мою корову! — ревел он. — Вчера еще давала молоко, а сегодня лежит, брюхо раздуло! Это все она!.
Яд начал действовать. Люди, чьи умы были отравлены страхом перед голодом и болезнями, отчаянно искали виновного. Им нужен был простой ответ на сложные вопросы. И образ тихой, красивой девушки, которая предпочитала звезды людям, идеально подходил на эту роль.
Взгляды, которыми на нее смотрели, изменились. Раньше в них было любопытство, иногда — восхищение. Теперь — подозрение. Косые, изучающие, враждебные. Когда она шла по деревне, разговоры замолкали. Ей в спину летели не камни — пока еще не камни, — а слова, липкие, как паутина.
— Ведьма!
— Прислужница дьявола!
— Порченая!
Ее маленький мир, сотканный из звездного света, начал рушиться. Мать плакала по ночам. Отец ходил мрачнее тучи, сжимая в кармане рукоять ножа. Даже маленький Лукас однажды прибежал домой в слезах — другие дети не захотели с ним играть, крикнув, что его сестра — ведьма.
Ян, вернувшийся из города, был в ярости. Он хотел пойти к старосте, потребовать ответа. Но Синиа умоляла его не делать этого. Она видела торжество в глазах Этьена, когда тот проходил мимо их дома. Она понимала, что это ловушка. Любое действие с их стороны лишь подтвердит их «вину».
— Мы уедем, — шептал он ей по ночам, когда они тайно встречались у старой ивы. — Как только я закончу работу. Мы уедем далеко, туда, где никто не знает наших имен. Мы построим наш дом, Синиа. Я обещаю.
Но она видела страх и в его глазах. Не за себя. За нее.
Их молчание, их попытка переждать бурю, была воспринята как признание вины. Яд из колодца уже отравил всю деревню. Оставалось дождаться, когда первый зараженный проявит симптомы безумия.
***
Все случилось через неделю. Ночью. В ту ночь, когда Ян снова ушел в город за последней партией белого камня для их очага.
Они пришли после полуночи, когда луна спряталась за тучами, а деревня утонула в вязкой, беззвездной тьме. Их приход был не тихим. Он был объявлен яростным лаем собак, а затем — тяжелым, глухим ударом в дверь, от которого затряслась вся хижина.
Лукас и Синиа, разбуженные шумом, вскочили с кроватей. Отец схватил топор, стоявший у очага. Его лицо было белым, но решительным.
— В окно! — крикнул он, оборачиваясь к ним. — Бегите в лес! Оба!