Она снова замолчала. Гарри ждал, боясь дышать.
— Это был самый жестокий вопрос, который мне задавали за последние пятьсот лет, — прошептала она.
Она повернулась к нему. Иллюзия «Сандры» дрогнула, и на долю секунды Гарри показалось, что он видит ее настоящие глаза — два тлеющих угля, полных невыразимой муки.
— Он попросил меня представить, — ее голос был хриплым, как будто она говорила сквозь битое стекло. — Представить, что передо мной стоят люди. Люди, которые отняли у меня все. Дом. Семью. Будущее. Которые предали, оклеветали и сожгли меня заживо под одобрительные крики толпы…
Гарри вздрогнул. Он не знал, говорит ли она гипотетически или нет, но от этих слов по его коже пробежал мороз.
— Он попросил представить, что теперь у меня есть абсолютная, божественная власть над ними, — продолжала она, и ее пальцы сжались в кулаки. — Власть заставить их страдать так, как страдала я. Власть стереть их с лица земли, вычеркнуть из самой ткани бытия. Или… — она сглотнула, — …власть простить. И он спросил: «Что бы вы выбрали, дитя мое?».
Она смотрела на Гарри, и в ее глазах стоял тот самый вопрос. И он понял, что от ее ответа Дамблдору зависело все. Ее жизнь. Ее свобода. Ее душа, если она у нее еще была.
Гарри не знал, что бы он ответил на ее месте. Он думал о Волдеморте, о Петтигрю, о Беллатрисе. Мысль о прощении казалась кощунством. Мысль о мести была сладкой и ядовитой.
— Что… что ты ему сказала? — прошептал он.
Синия криво усмехнулась, но ее губы дрожали.
— Я сказала ему правду, — выдохнула она. — Я сказала, что не смогла бы их простить. Прощение — это для святых, а во мне нет ничего святого. Но… я бы и не стала их уничтожать. Месть — это слишком просто. Это конец. А конец — это своего рода милосердие.
Она сделала шаг к нему, и ее глаза горели лихорадочным, безумным огнем.
— Я сказала ему, что заставила бы их жить. Я бы вернула им все, как было. Их дома, их семьи, их поля. А затем я бы вошла в их сны, в их мысли, в их души. И каждую ночь, каждый день, до последнего их вздоха, я бы заставляла их видеть. Не то, что они сделали со мной. А то, кем они стали. Я бы показала им их собственную гниль, их страх, их ничтожество. Я бы заставила их смотреть на своих детей и видеть в их глазах отражение своей подлости. Я бы сделала правду их личным, неотступным адом. Я бы не дала им умереть, пока они не поняли бы до самого дна, что такое — быть чудовищем.
Она замолчала, тяжело дыша. В коридоре стояла мертвая тишина.
Гарри был потрясен. Это был ответ, который был страшнее любой, самой изощренной пытки. Это не была месть. Это было… правосудие. Безжалостное, абсолютное, вывернутое наизнанку правосудие.
— И после этого… — прошептал Гарри, — …он позволил тебе остаться?
— Да, — кивнула она, и ее плечи поникли, словно из нее выпустили весь воздух. — Потому что он понял.
— Что понял?
— Что я не хочу разрушать. Я хочу, чтобы люди видели правду. Даже если эта правда их убьет. А еще он понял, что единственная душа, которую я ненавижу больше, чем души тех людей из его вопроса… это моя собственная.
Она отвернулась, снова глядя в окно.
— Он оставил меня здесь, Гарри. Но не как союзника. Он оставил меня как твое испытание. Твой личный боггарт, который будет жить в соседней комнате. Он хочет посмотреть, сможешь ли ты смотреть в лицо моей тьме и не сломаться. Сможешь ли ты, зная, на что я способна, все еще видеть во мне… что-то еще.
Она обернулась, и на ее лице была горькая, печальная усмешка.
— Добро пожаловать на экзамен, Поттер. Боюсь, пересдачи не будет.
Коридор был похож на вену, по которой текла застывшая тьма. Единственным светом был больной, серебристый прямоугольник от высокого окна, который лежал на пыльных половицах, пересекая пространство, словно линия, которую нельзя пересекать. Синия стояла в этом свете, но он не освещал ее. Он, казалось, огибал ее силуэт, подчеркивая ее чужеродность.
Гарри подошел, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в его собственной голове. Она не повернулась. Она знала, что он здесь. Воздух вокруг нее всегда знал.
— Представление окончено, Поттер, — сказала она, и ее голос был холоден и пуст, как космос между звездами. — Занавес упал. Возвращайся в свою конуру, к своему вожаку.
Ее слова были не просто холодными. Они были оскорбительными. Рассчитанными на то, чтобы прогнать.
— Я не собака, — ответил он, останавливаясь в нескольких шагах от нее. — И я хочу знать, что сказал тебе Дамблдор.
— Это тебя не касается, — отрезала она. — Тебя касается только приказ твоего крестного. Стена между нами теперь настоящая. Она построена из его страха и твоей покорности. Наслаждайся безопасностью.