Гнев, горячий и горький, поднялся в горле Гарри.
— Я лгал ему! — почти выкрикнул он. — Я смотрел ему в глаза и лгал, чтобы защитить тебя! А ты просто… поворачиваешься спиной?
Она медленно, очень медленно повернулась. Иллюзия «Сандры» все еще держалась, но она казалась тонкой, как паутина. Под ней угадывалось что-то иное, жесткое и опасное.
— Защитить меня? — она тихо рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Мальчик, ты понятия не имеешь, от чего его нужно защищать. Ты не лгал. Ты просто проявил невежество. Ты защищал не меня, а свою наивную веру в то, что в каждой тени прячется заблудший котенок. Иногда в тени прячется просто тень.
Она хотела пройти мимо, закончить этот разговор, вернуться в свою добровольную тюрьму. Но Гарри снова преградил ей путь. Он сделал то, чего не делал никто в этом доме. Он посмотрел на нее не со страхом, не с подозрением, а с требованием.
— Я не уйду, — сказал он твердо. — Не после всего. Если Дамблдор назначил мне экзамен, я имею право знать, что в билете. Расскажи мне. Расскажи, что с тобой случилось.
Она замерла, глядя на него. И он увидел, как в ее глазах что-то сломалось. Не стена. Что-то гораздо более глубокое.
— Ты не хочешь этого знать, Гарри, — прошептала она, и ее голос впервые за весь разговор дрогнул. — Это не та история, которую слушают перед сном. Это… паразит. Он залезет тебе в уши, поселится в памяти и будет гнить там, отравляя твои собственные воспоминания. Ты будешь видеть это в своих кошмарах. Ты никогда не сможешь этого «развидеть». Ты будешь носить моих призраков вместе со своими.
— Я уже ношу призраков, — глухо ответил он. — Одним больше, одним меньше.
Она смотрела на него еще несколько долгих, бесконечных секунд. Он видел в ее глазах отчаянную борьбу. Желание защитить его от себя самой — и непреодолимую, эгоистичную потребность быть понятой. Хотя бы раз за пятьсот лет.
Потребность победила.
— Хорошо, — выдохнула она, и это слово прозвучало как приговор. — Ты сам этого захотел. Ты получишь свою правду. Но не здесь. — Она кивнула на темный коридор. — Эти стены слишком старые. Они помнят слишком много чужих секретов.
Она повернулась и пошла к своей комнате. У самой двери она остановилась и посмотрела на него через плечо.
— И запомни, Поттер. Если после этого ты убежишь с криками и никогда больше со мной не заговоришь… я пойму.
Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, который прозвучал в мертвой тишине, как выстрел. Комната была холодной. Не просто прохладной — она была пронизана могильным, нежилым холодом, который, казалось, исходил не от сквозняка, а от самих стен. Луна, пробивавшаяся сквозь единственное узкое окно, была единственным светом. Она рисовала на полу бледный, вытянутый прямоугольник, похожий на вскрытую гробницу.
Синия не зажгла лампу. Она словно предпочитала тени. Она не села. Она осталась стоять посреди комнаты, в тени, где ее фигура была лишь смутным, темным силуэтом. Гарри остался у двери, чувствуя себя нарушителем, вторгшимся в чужой мавзолей.
Она молчала так долго, что он начал думать, что она передумала. Он слышал лишь собственное сердце, глухо стучавшее в ребра, и тихое тиканье часов откуда-то снизу.
— Ты когда-нибудь чувствовал запах горящей соломы? — спросила она наконец. Ее голос в темноте был другим. Лишенным маски «Сандры», лишенным даже демонической хрипотцы. Это был голос… девушки. Уставший, надтреснутый. — Не как от костра. А как от горящего дома. В нем есть что-то сладковатое. Запах уничтоженного урожая. Запах уничтоженной надежды. Я помню этот запах.
Она говорила о себе в первом лице. Больше никаких «она». Она снимала последнюю защиту.
— Это было не в этой стране. Не в этом веке. Это было так давно, что мир был моложе, а бог, казалось, был ближе, но смотрел в другую сторону. У меня была семья. Отец, который учил меня находить север по мху на деревьях. Мать, которая знала язык трав и цветов. И младший брат… Лукас. — Она произнесла это имя так, словно оно было сделано из тончайшего стекла, которое могло разбиться от любого неосторожного звука. — Ему было семь. У него были волосы цвета спелой пшеницы и смех, похожий на перезвон колокольчиков на ветру.
Она замолчала. Гарри представил себе этого мальчика, и его собственное горло сжалось.
— И был Ян. Он был каменотесом. Его руки были грубыми, в мозолях, но когда он касался моего лица, его прикосновение было нежнее пуха. Мы собирались строить дом. У ручья, где поют иволги. Он обещал, что сложит очаг из белого камня, который никогда не почернеет от сажи. Глупые, детские мечты, да?
Гарри хотел сказать, что нет, не глупые. Что это самые важные мечты на свете. Но он промолчал, боясь нарушить хрупкую нить ее рассказа.