— В деревне был человек. Староста. У него были маленькие, жирные глазки, как у свиньи, и влажные руки. Он считал, что все в этой деревне принадлежит ему. Включая меня. Я отказала. Я сделала это вежливо. Но для таких, как он, вежливый отказ звучит громче, чем самое грязное оскорбление.
Она сделала шаг и вышла в полосу лунного света. Теперь Гарри мог видеть ее лицо. Иллюзия «Сандры» почти исчезла. Ее кожа была бледной, черты — более резкими. На ее щеке не было веснушек. Только тень от ресниц.
— Все началось с шепота. «Ведьма». Сначала за спиной. Потом в лицо. Потом в окна полетели камни. Отец вышел, чтобы поговорить с ними. Он думал, что они — его соседи, его друзья. Они пронзили его вилами у порога собственного дома. Он умер, глядя на меня с удивлением. Он до последнего не мог поверить.
Ее голос не дрожал. Он стал монотонным, как у человека, рассказывающего сводку погоды. Эта отстраненность была страшнее любых криков.
— Мать они обвинили в том, что она научила меня колдовству. Ее утопили. Я слышала ее крики, пока пряталась в сарае. Лукаса… — она снова запнулась, и ее пальцы сжались в кулаки. — Староста сказал, что семя ведьмы проклято. Он лично бросил его в деревенский колодец. Я не слышала крика. Только всплеск. И тишину после. Эта тишина… она до сих пор у меня в ушах.
Она замолчала и посмотрела на свои руки, словно видела на них кровь.
— Яна они повесили. На старой иве, где мы впервые поцеловались. Они заставили меня смотреть. Он не плакал. Не просил пощады. Он смотрел на меня. И улыбался. Улыбался, Поттер. С петлей на шее. Он пытался сказать мне, что все хорошо. Что он меня любит.
Гарри больше не мог этого выносить. Он отвернулся и прижался лбом к холодной двери. Боль в его шраме была ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Он чувствовал, как ее прошлое проникает в него, как яд.
— Не отворачивайся, — сказала она тихо, но властно. — Ты хотел правду. Смотри на нее. Смотри до конца.
Гарри заставил себя повернуться. Он заставил себя встретиться с ее взглядом. Иллюзия «Сандры» исчезла полностью. Перед ним стояла она — существо с мертвенно-бледной кожей и глазами, в которых не было огня. Была лишь выжженная, серая пустошь, подсвеченная изнутри тусклым, красным светом, как угли под слоем пепла.
Она больше не была похожа на демона из легенд. Она была похожа на памятник скорби.
— Меня они оставили на десерт, — продолжила она все тем же ровным, отстраненным голосом. — Они сорвали с меня одежду. Не из похоти. Из унижения. Чтобы каждый мог видеть мое «греховное» тело. Чтобы каждый мог бросить камень, плюнуть. Священник, от которого пахло вином и лицемерием, размахивал крестом и кричал о моем вечном проклятии. А я смотрела на их лица. На лица людей, с которыми я росла. Которым моя мать давала травы от кашля. Чьих детей я качала на руках. И я не видела в их глазах ненависти. Я видела только страх. Животный, липкий страх. Страх перед старостой. Страх перед засухой. Страх перед всем, чего они не понимали. И этот страх они решили сжечь вместе со мной.
Она подошла к окну и посмотрела на луну.
— Когда хворост у моих ног затрещал, я почувствовала не боль. Сначала. Я почувствовала… облегчение. Скоро все закончится. Я увижу Яна, Лукаса, маму, отца. Но потом пришла боль. Такая, для которой нет слов. Она сжигает не только кожу. Она сжигает мысли, воспоминания, саму твою суть, превращая все, чем ты был, в один сплошной, бесконечный крик.
Она обхватила себя руками, словно ей до сих пор было холодно.
— И в этот последний момент, когда дым уже заполнял легкие, а мир превратился в оранжево-черное марево, я поняла одну простую вещь. Рая нет. Ада, о котором кричал лжесвященник, тоже нет. Есть только боль. И пустота после нее. Или мне хотелось в это верить. И я не захотела уходить в пустоту просто так. Я не молила Бога о спасении. Я заключила сделку с этой самой Пустотой, как мне тогда казалось. Какой же я была наивной!
Она повернулась к Гарри, и на ее губах появилась слабая, страшная тень улыбки.
— Я предложила ей все, что у меня осталось: свой последний крик, свою боль, свою память. А взамен попросила лишь об одном. О справедливости. Не о мести. О справедливости. Чтобы каждый из них однажды увидел себя моими глазами.
— И… она ответила? — прошептал Гарри.
— О, да, — кивнула она. — Пустота — честный игрок. Она всегда выполняет свою часть сделки. Я умерла. Девушка по имени Синиа, которая любила стихи о звездах, сгорела в том костре. Но что-то другое вышло из пепла. Существо, созданное по образу и подобию моей последней молитвы. Они взяли мою любовь и превратили ее в приманку. Они взяли мою способность чувствовать чужую боль и сделали ее оружием. Они дали мне вечную жизнь, чтобы я вечно помнила тот день. Они дали мне красоту, чтобы я вечно несла на себе проклятие того, из-за чего все началось. Они сделали меня суккубом. Идеальным инструментом для сбора отчаявшихся, сломленных душ.