Она подошла к нему вплотную. Она была так близко, что он мог видеть свое искаженное отражение в ее темных, пустых глазах.
— Они пытались сделать меня монстром. Они ломали меня пятьсот лет. Они заставляли меня делать вещи, от которых та девушка из деревни сошла бы с ума. Но они совершили одну ошибку. Они оставили мне память. Они думали, что это будет моей главной пыткой. Но это стало моим якорем. В самой глубине, под слоями грязи, греха и отчаяния, я все еще помню, как смеялся мой брат. Я все еще помню, как пахли руки Яна. И это не дает мне забыть, кем я была. И кем я отказываюсь становиться.
Она протянула свою бледную, неестественно идеальную руку и легонько коснулась его щеки. Ее прикосновение было холодным, как лед, но оно не отталкивало.
— Вот моя история, Гарри Поттер, — сказала она тихо, и ее голос снова стал просто голосом уставшей девушки. — Вот кто живет в соседней с тобой комнате. Не демон. И не человек. А эхо. Эхо крика, который так и не смогли заглушить. Человек, которого старательно превращали в демона пятьсот лет, проникая в самые глубины ее сердца, но которая сохранила в нем маленький уголок чистоты.
Она убрала руку и отступила в тень.
— Теперь ты знаешь. Экзамен начался. И твой первый вопрос: сможешь ли ты, зная все это, все еще стоять со мной в одной комнате и не видеть во мне врага?
Она замолчала, оставляя его одного наедине с этой истиной, тяжелой, как весь мир, и с вопросом, на который у него не было ответа.
Когда она закончила, в комнате не просто воцарилась тишина. Тишина стала материей. Плотной, тяжелой, давящей. Она была наполнена призраками — смеющимся мальчиком, каменотесом с улыбкой на губах, кричащей матерью. История Синии не была просто рассказана. Она была выпущена на волю в этой маленькой, пыльной комнате, и ее призраки теперь парили в лунном свете, невидимые, но осязаемые.
Гарри стоял, не в силах пошевелиться. Он чувствовал себя так, словно его окунули в ледяную воду. Каждое ее слово, каждый образ впился в его память, смешиваясь с его собственными кошмарами. Вспышка зеленого света. Пустые глаза Седрика. Крик его матери. Он думал, что знает, что такое боль. Он ничего не знал.
Его собственная трагедия, определившая всю его жизнь, была лишь одним, быстрым, безжалостным ударом топора. Ее трагедия была медленной, изощренной пыткой, растянутой на вечность.
Он смотрел на нее. На это существо, стоящее в тени, на это эхо крика, на эту девушку, которую пытали пять веков. И он видел не монстра. Он видел не врага, о котором предупреждал Сириус. Он видел не манипулятора, которого боялась Гермиона.
Он видел человека.
В самом чистом, самом трагическом смысле этого слова. Человека, у которого отняли все, но который отказался отдать последнее — свою память и свою ненависть к тому, во что его превратили.
Ее вопрос все еще висел в воздухе. «Сможешь ли ты, зная все это, все еще стоять со мной в одной комнате и не видеть во мне врага?».
Слова были бесполезны. Любое «сочувствую» или «мне жаль» прозвучало бы как оскорбление, как пошлость. Боль такого масштаба не нуждалась в словах. Она нуждалась в свидетельстве. В признании.
И Гарри сделал единственное, что мог.
Он шагнул вперед. Один шаг. Второй. Он пересек полосу лунного света на полу, словно переходил границу между мирами. Он подошел к ней, стоящей в тени, застывшей, как изваяние, и остановился прямо перед ней.
А затем он обнял ее.
Неуклюже, по-мальчишески, но крепко. Он обнял ее так, как обнял бы Гермиону, когда та плачет, или Рона, когда тот боится. Это не было объятием страсти или жалости. Это было объятие признания. «Я вижу тебя. Я здесь. Ты не одна».
В первый момент она застыла, ее тело стало твердым и холодным, как мрамор. Гарри почувствовал, как напряглись все ее мышцы. Она была как дикий зверь, к которому впервые прикоснулась человеческая рука — вся ее суть была готова либо к бегству, либо к атаке. Пятьсот лет любое прикосновение для нее означало либо насилие, либо сделку. Простое, человеческое тепло было для нее забытым, чужеродным языком.
Он не отпускал. Он просто стоял, держа ее в своих объятиях, передавая ей единственное, что у него было — свое собственное, израненное, но живое тепло.
Прошла секунда. Две. Пять. Целая вечность.
А затем он почувствовал это. Едва заметный тремор, пробежавший по ее телу. Словно под вековым льдом что-то треснуло. Ее напряженные плечи на долю миллиметра опустились. Ее голова, которую она держала так гордо и прямо, чуть-чуть, почти незаметно, склонилась к его плечу.