И он почувствовал, как на его мантию упало что-то мокрое и горячее.
Одна капля. Затем еще одна.
Она не рыдала. Она не издала ни звука. Существо, которое пережило сожжение на костре, которое смотрело в лицо самому страху и не дрогнуло, беззвучно плакало у него на плече. Это были первые слезы за пять веков. Слезы той самой девушки из деревни, которой так и не дали оплакать свою семью.
Это продолжалось недолго. Несколько секунд, которые вместили в себя вечность.
А затем она резко оттолкнула его. Не грубо, но решительно. Она отступила обратно в тень, и ее лицо снова стало непроницаемой маской.
— Что ты делаешь, Поттер? — ее голос был резким, почти злым. Щит из цинизма был выставлен мгновенно. — Не будь идиотом. Сентиментальность — это роскошь для тех, у кого есть, что терять. У меня нет ничего. И у тебя скоро тоже не будет, если будешь обниматься с каждым встречным демоном.
Она лгала. И он это видел. Он видел за этой злостью панику. Панику существа, которое так долго было в одиночестве, что любое проявление близости воспринимало как угрозу.
— Ты не демон, — тихо сказал он. — Ты эхо. Ты сама сказала.
Она горько усмехнулась.
— Эхо тоже может оглушить, если крикнуть в него достаточно громко. Держись от меня подальше, Гарри. Ради твоего же блага.
Гарри не стал спорить. Он не стал ее утешать. Он понял, что сейчас ей нужно не это. Ей нужно было пространство, чтобы снова собрать свою броню, которую он так неосторожно пробил.
— Хорошо, — сказал он. — Я не буду лезть к тебе в душу.
Он подошел к двери. Положив руку на холодную ручку, он обернулся. Она все еще стояла в тени, но теперь он видел ее по-другому. Он видел трещины в ее мраморной оболочке.
— Экзамен, значит? — спросил он.
Она молча кивнула.
— Ладно, — сказал он. — Но если это экзамен, то правила меняются. Это не только мое испытание. Это и твое тоже.
Она подняла на него глаза. В них промелькнуло удивление.
— Ты будешь испытывать меня, а я — тебя, — продолжил Гарри, и в его голосе появилась твердость, которой он сам от себя не ожидал. — Ты будешь пытаться утащить меня во тьму, а я… я попробую вытащить тебя на свет. Посмотрим, кто победит.
Это была не угроза. Это было обещание.
Она смотрела на него долго, и в ее глазах медленно зарождалось что-то новое. Не надежда. До надежды было еще слишком далеко. Это было… любопытство. Заинтересованность игрока, которому предложили партию с совершенно непредсказуемым противником.
На ее губах впервые за весь вечер появилась настоящая, хоть и слабая, ухмылка.
— Ты безумец, Поттер, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, против чего играешь.
— А ты не представляешь, с кем, — ответил он.
Он открыл дверь.
— Спокойной ночи, Синия, — сказал он, впервые назвав ее настоящим именем, которое больше не звучало для него как имя монстра.
Она вздрогнула, услышав его.
— Спокойной ночи, Гарри, — ответила она почти беззвучно.
Он вышел и закрыл за собой дверь, оставив ее одну в холодной комнате. Но теперь эта комната больше не казалась ему мавзолеем. Она казалась убежищем. А тишина за дверью больше не была мертвой. Она была наполненной ожиданием.
Гарри тихо прикрыл за собой дверь. Он прислонился к ней спиной в темном, пустом коридоре и медленно сполз на пол. Ноги его не держали. Он сидел на пыльных половицах, глядя в темноту, и пытался дышать.
Воздуха не хватало. История, которую он только что услышал, не просто потрясла его. Она перевернула его мир. Она взяла его собственную боль, его собственную трагедию и поместила ее в новую, ужасающую перспективу. Он всегда считал себя самым несчастным ребенком на свете. Теперь он понял, что его страдания были лишь страницей в целой библиотеке человеческой жестокости, и он только что прочитал самый страшный ее том.
Он не чувствовал жалости к Синии. Жалость была слишком мелким, слишком оскорбительным чувством для такой бездны. Он чувствовал… родство. Ужасное, неправильное, но неоспоримое родство. Родство всех, кто прошел через огонь и выжил, пусть и в виде обугленных руин.
Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь. Та самая ладонь, которая только что касалась ее. Он почти чувствовал фантомный холод ее кожи и тепло ее единственной слезы.
«Ты будешь пытаться утащить меня во тьму, а я… я попробую вытащить тебя на свет».
Он сам не понял, откуда взялись эти слова. Они вырвались из самой глубины его души, из того самого места, где жил его детский, упрямый, гриффиндорский идеализм, который, как он думал, давно умер. Это было безрассудно. Это было безумно. Бросить вызов существу, которому пятьсот лет, которое создано из самой боли… это было самоубийственно.