Второй удар, и дверь, сбитая с деревянных петель, с грохотом рухнула внутрь. В проеме, на фоне мечущегося пламени факелов, стояли силуэты. Люди. Их соседи. Но их лица, искаженные яростью и пьяным куражом, были лицами чудовищ. Впереди стоял мельник с вилами в руках.
— Убирайтесь! — отец шагнул им навстречу, заслоняя собой семью. — Вы не тронете моих детей!
— Прочь с дороги, пособник дьявола! — взревел мельник.
Все произошло слишком быстро. Отец замахнулся топором, но их было слишком много. Вилы мельника вошли ему в грудь с глухим, влажным хрустом прямо на пороге его собственного дома. Он не закричал. Он лишь захрипел и осел на земляной пол, пытаясь ухватиться слабеющими руками за древко.
Мать закричала. Она бросилась к мужу, закрывая его своим телом, но ее грубо схватили за волосы и отшвырнули к стене.
— Беги, Синиа! — крикнула она, глядя на дочь безумными от ужаса глазами. — Спасай брата! Беги!
Синиа схватила Лукаса за руку. Окно в задней части дома было узким, но они пролезли. Они вывалились в мокрую траву за домом, в темноту.
— Там кто-то есть! Лови их! — раздался рев из дома.
Синиа потащила брата к старому сараю, стоявшему на границе с лесом. Ее сердце билось так громко, что заглушало шум погони. Они забились в самый темный угол, под старые мешки, пахнущие пылью и сухим зерном. Лукас дрожал, прижимаясь к ней, и беззвучно плакал.
Она зажала ему рот рукой. Сквозь щели в гнилых досках она видела двор. Она видела, как из дома выволокли мать. Та не сопротивлялась, она лишь смотрела на тело мужа, оставшееся лежать в дверях. Ее связали и потащили в сторону деревенской тюрьмы — подвала под домом старосты.
А потом они нашли Лукаса.
Он не выдержал. Когда один из крестьян с факелом подошел слишком близко к сараю, мальчик всхлипнул. Этого тихого звука хватило.
Дверь сарая распахнулась. Сильную руку вырвала Лукаса из ее объятий прежде, чем она успела что-то сделать.
— А вот и отродье! — торжествующе прокричал голос.
Синиа бросилась на них, царапаясь и кусаясь, как дикая кошка, но удар тяжелого сапога в живот отшвырнул ее в темноту, под завалы старой соломы. Она ударилась головой о балку и на мгновение потеряла сознание.
Когда она очнулась, мир вокруг был наполнен криками. Она выползла наружу, прячась в тени кустов. Она должна была помочь. Должна была что-то сделать.
Но она опоздала.
Она видела, как толпа у реки тащит маленькую, брыкающуюся фигурку.
— Очистить водой! — ревел кто-то.
— Синиа! — донесся до нее тонкий, полный ужаса крик брата. — Синиа!
Всплеск. И смех толпы. И тишина, которая была страшнее любого крика.
Синиа вжала пальцы в землю, раздирая ногти в кровь. Она хотела броситься туда, умереть вместе с ним, но инстинкт, тот самый животный страх, держал ее прижатой к земле.
А потом появился Ян.
Он бежал со стороны дороги, привлеченный шумом и огнем. Он увидел толпу у реки. Увидел тело ее отца у дома.
— Что вы наделали?! — его голос перекрыл гул толпы. — Вы звери! Где она?! Где Синиа?!
Он был один против всех. Он не был воином, он был каменотесом. Но он любил ее. Он бросился на старосту Этьена, который вышел из тени, наблюдая за своей работой.
— Взять его! — лениво приказал Этьен.
Толпа навалилась на Яна. Синиа, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать, смотрела из своих кустов, как его бьют. Как его, окровавленного, тащат к старой иве у церкви.
— Она ведьма, парень! — кричал священник. — Отрекись от нее!
— Она… ангел… — прохрипел Ян, сплевывая кровь. Он поднял голову и посмотрел прямо в темноту, туда, где пряталась она. Словно чувствовал ее. — Я люблю ее! Слышите?! Вы все прокляты, а она чиста!
Веревка перелетела через ветку.
Синиа закрыла глаза. Она не могла смотреть. Но она слышала. Скрип ветки. Хруст. И наступившую тишину.
Она осталась одна. В целом мире. Среди врагов.
Она пролежала в своем укрытии до утра, оцепеневшая, пустая, мертвая внутри. Она не бежала. Ей некуда было бежать. Ее мир закончился этой ночью.
Утром, когда первые лучи серого, равнодушного солнца коснулись пепелища, ее нашли. Староста Этьен лично раздвинул кусты своим посохом.
— А вот и ты, голубка, — сказал он с той самой липкой, торжествующей улыбкой. — Мы тебя заждались.
Она не сопротивлялась, когда ее вязали. Она была куклой, из которой вынули душу.
Ее потащили на площадь. Мимо тела отца, которое никто не убрал. Мимо ивы, где все еще качалось тело Яна. Мимо реки, которая скрыла Лукаса. Мимо пепелища сарая, где, как она узнала из разговоров конвоиров, на рассвете сожгли ее мать.
Их молчание было страшнее ударов вил.
Площадь была залита неровным, дерганым светом факелов. В центре, как костлявый палец, указывающий на равнодушное, беззвездное небо, стоял столб. Его обычно использовали для ярмарочных объявлений, и на нем еще виднелись обрывки прошлогодних указов. Теперь он ждал иного.