По залу пронесся шепот. Гарри почувствовал, как внутри него все сжалось в ледяной комок. Он знал, что это значит. Министерство не просто прислало своего человека. Оно прислало надзирателя.
Синия, сидевшая рядом с ним, напряглась. Ее изумление сменилось выражением крайнего, почти животного отвращения. Она наклонилась к нему и прошептала, и в ее голосе не было и тени юмора.
— Что это за тварь, Поттер? — ее слова были похожи на шипение. — От нее воняет. Не духами. Властью. Той самой, липкой, самодовольной властью, которая любит порядок больше, чем жизнь. И еще… дерьмом. Мне очень, очень не нравится эта тетка, мелкий.
— Мне тоже, — пробормотал Гарри, не отрывая взгляда от Амбридж, которая, к всеобщему изумлению, прервала Дамблдора кашлем («Кхм-кхм») и сама вышла к трибуне.
Она начала говорить. Ее голос был девчачьим, писклявым, и этот диссонанс с ее жабьим лицом был тошнотворным. Ее речь была соткана из слащавых фраз о «сохранении традиций», «избегании рисков» и «министерских реформах». Но за каждым словом скрывалась угроза. Это была речь не учителя, а тюремщика. Речь о том, что время свободы, время знаний, время магии в этих стенах подходит к концу.
Зал слушал в недоуменной тишине. Профессора нахмурились. Дамблдор стоял с непроницаемым лицом.
А Гарри смотрел на Амбридж и понимал, что ад, из которого он только что вырвался, был лишь предисловием. Настоящий ад только что вошел в двери и улыбался им всем своей широкой, жабьей улыбкой.
***
Первая неделя занятий под властью Амбридж превратилась в медленную, удушающую пытку. Хогвартс, который всегда был для Гарри местом свободы и чудес, начал покрываться невидимой розовой плесенью. В коридорах стало тише. Ученики передвигались с опаской, то и дело оглядываясь. Даже полтергейв Пивз притих, чувствуя, что новая власть шуток не понимает.
Но эпицентром этого нового, гнетущего порядка был кабинет Защиты от Темных Искусств.
Уроки Амбридж были пародией, издевательством над самим названием предмета. Вместо того чтобы учить защитным заклинаниям, они читали. Читали одобренный Министерством учебник под названием «Теория защитной магии», скучный, как пересушенный пергамент, в котором утверждалось, что правильное ведение переговоров гораздо эффективнее любого щитового заклинания. Использование волшебных палочек на ее уроках было строжайше запрещено.
Она сидела за своим столом, заставленным блюдцами с изображениями мяукающих котят, и наблюдала за классом своими выпуклыми, немигающими глазами. Ее приторная улыбка не сходила с лица, пока она ходила между рядами, делая замечания своим писклявым голосом.
На первом же уроке Гарри не выдержал. Когда Амбридж заявила, что им не грозит никакая опасность со стороны темных волшебников, он возразил, сказав, что Лорд Волдеморт вернулся.
Реакция Амбридж была мгновенной. Ее улыбка стала шире, но глаза превратились в две льдинки.
— Ложь, мистер Поттер, — пропела она. — Десять очков с Гриффиндора за распространение злонамеренных слухов. И вы останетесь после уроков. Мы с вами проведем… воспитательную беседу.
Синия, сидевшая за соседней партой, сжала кулаки под столом так, что Гарри услышал тихий треск. Он бросил на нее быстрый, предостерегающий взгляд. Она ответила ему взглядом, в котором горел чистый, незамутненный гнев.
Вечером, после ужина, Гарри отправился в ее кабинет. Синия настояла на том, чтобы пойти с ним до двери, хотя он и пытался ее отговорить.
— Если эта жаба тебя тронет, я выломаю дверь, — прошипела она, когда они остановились перед розовой обивкой. — Мне плевать на последствия.
— Просто жди меня в гостиной, — попросил он. — Пожалуйста.
Кабинет Амбридж был кошмаром, сотканным из розовых кружев и кошачьей шерсти. Она усадила его за стол и дала специальное перо.
— Вы будете писать строчки, мистер Поттер, — сказала она сладко. — Вы напишете: «Я не должен лгать». Будете писать, пока правда не впитается в вашу кожу.
Он начал писать. И тут же почувствовал острую, жгучую боль на тыльной стороне ладони. Он посмотрел вниз и увидел, как на его коже, словно вырезанные невидимым ножом, проступают те же самые слова. Перо писало его собственной кровью.
Он стиснул зубы и продолжил. Он не доставит ей удовольствия увидеть его боль. Он писал, пока рука не онемела, а пергамент не покрылся алыми строчками. Амбридж сидела напротив, наблюдая за ним с выражением тихого, садистского восторга.
Когда он вернулся в гостиную Гриффиндора, было уже поздно. Большинство учеников разошлись. У камина сидели только Рон, Гермиона и Синия. Они ждали.