Синия вскочила, как только он вошел. Ее взгляд тут же упал на его руку, которую он пытался спрятать.
— А ну-ка, покажи, — приказала она, и в ее голосе не было и тени игривости.
Она схватила его за запястье прежде, чем он успел возразить, и отвернула рукав мантии. В свете огня свежие, кровоточащие царапины выглядели ужасно.
Рон ахнул. Гермиона прижала руку ко рту, ее глаза наполнились слезами ужаса и ярости.
Синия молчала. Она смотрела на вырезанные на его коже слова, и ее лицо под иллюзией «Сандры» стало похоже на каменную маску. Но ее глаза… в них горел такой огонь, что Гарри стало страшно. Это был не просто гнев. Это была та самая первозданная ненависть, о которой она ему рассказывала. Ненависть к тем, кто причиняет боль ради власти. К тем, кто упивается чужими страданиями.
— Эта тварь… — прорычала она, и ее голос был низким, почти нечеловеческим. Иллюзия вокруг нее замерцала, на мгновение показав темную кожу и заостренные когти. — Эта розовая мразь посмела пытать тебя. Так же, как те ублюдки в моей деревне.
Она отпустила его руку и сделала шаг к выходу из гостиной.
— Я убью ее.
— Нет! — Гарри бросился за ней, преграждая путь. Рон и Гермиона подскочили следом. — Синия, стой! Ты не можешь!
— Могу, Поттер. И хочу, — она смотрела на него в упор, и ее зрачки сузились. — Дай мне пять минут. Пять минут, и она будет визжать, как свинья на вертеле. Никто даже не узнает, что это была я.
— Не надо! — Гарри схватил ее за плечи. — Послушай меня! Она под защитой Министерства! Если ты что-то с ней сделаешь, они перевернут весь замок! Они найдут тебя! И тогда…
Он не договорил. Он не хотел произносить вслух, что тогда произойдет. Что ее заберут, что он ее потеряет.
Она смотрела на него, тяжело дыша. Буря в ее глазах медленно, с видимым усилием, начала утихать. Ярость сменилась чем-то другим — холодной, расчетливой решимостью.
— Ладно, Поттер, — сказала она наконец, и ее голос стал тише, но не менее опасным. — Я ее не трону. Пока. Но запомни мои слова. Если эта жаба еще хотя бы раз оставит на тебе свой след, я забуду про все свои обещания. Я забуду про маскировку и про твоего Дамблдора. И я устрою ей такой ад, о котором не пишут даже в самых страшных книгах.
Она посмотрела на него, и ее лицо смягчилось, но гнев в глубине глаз никуда не делся.
— Ты мне слишком дорог, чтобы я молча смотрела, как тебя ломают.
Гарри замер. Эти слова — «ты мне слишком дорог» — прозвучали в тишине гостиной, как клятва. Он понял, что это не просто игра. Не просто союз. Она защищала его так, как защищала бы тех, кого когда-то потеряла.
Он молча кивнул, чувствуя, как их странная, невозможная связь становится нерушимой. Выкованной в общем гневе, закаленной в общей боли.
Амбридж, в своем розовом кабинете, еще не знала, что этим вечером она не сломала одного мальчика. Она создала себе двух смертельных врагов.
***
Прошел месяц, и Хогвартс под гнетом Амбридж стал напоминать тюрьму строгого режима, выкрашенную в тошнотворно-розовый цвет. Декреты об образовании сыпались, как осенние листья, каждый из них — новый гвоздь в крышку гроба свободы. Запрет на собрания групп более трех человек. Обязательная проверка переписки. Создание «Инспекционной дружины» из числа слизеринцев, которые с садистским удовольствием патрулировали коридоры, выискивая нарушителей.
Гарри чувствовал, как стены сжимаются. Его рука почти не заживала — Амбридж вызывала его на «воспитательные беседы» с завидной регулярностью, и новые шрамы ложились поверх старых. Он старался держать голову ниже, не давать ей повода, но сама его сущность, само его существование, было для нее провокацией. Он был живым опровержением лжи, на которой Министерство строило свой хрупкий мир.
Синия держалась рядом, как тень. Ее иллюзия стала ее второй кожей. На уроках она была тихой и незаметной, делая вид, что конспектирует лекции, в то время как под партой ее пальцы сплетали сложные узоры из темной энергии, просто от скуки. Но Гарри видел, чего ей стоило это самообладание. Он видел, как ее кулаки сжимаются, когда Амбридж проходила мимо их стола в Большом зале. Он видел, как ее глаза вспыхивают настоящим, нечестивым огнем, когда она слышала ее слащавый, писклявый голос. Она сдерживалась. Ради него. И это молчаливое самопожертвование связывало их крепче любых клятв.
Однажды вечером, после очередного унизительного урока, на котором Амбридж заставила весь класс читать главу о том, почему «некоторые магические существа по своей природе агрессивны и не поддаются обучению», глядя при этом прямо на Гарри, они вчетвером сидели в самом дальнем углу гостиной Гриффиндора. Огонь в камине, казалось, тоже боялся гореть слишком ярко и лишь слабо тлел.