Она подмигнула ему.
— Она думала, что играет с детьми. Пора ей узнать, каково это — играть с равным противником.
Гарри смотрел на нее — на эту девушку, которая только что пригрозила Генеральному инспектору Министерства персональным адом, — и понял, что что-то фундаментально изменилось. Он больше не будет ее останавливать. Он больше не будет пытаться ее сдерживать.
Амбридж перешла черту. И теперь Синия будет бить в ответ.
Термоядерная реакция началась. Но это была холодная, контролируемая реакция синтеза, а не хаотичный взрыв распада. И от этого она была бесконечно страшнее.
Объявление войны не принесло облегчения. Оно принесло эскалацию.
Амбридж, напуганная и униженная, стала еще более деспотичной. Ее страх перед Синией, которую она не могла ни понять, ни контролировать, она вымещала на единственной цели, которую понимала — на Гарри. Ее «воспитательные беседы» стали почти ежедневными. Розовый кабинет превратился в камеру пыток, а кровавое перо — в ее любимый инструмент.
Шрамы на руке Гарри больше не заживали. Они превратились в постоянно кровоточащую, воспаленную надпись: «Я не должен лгать». Боль стала его постоянным спутником. Она мешала ему сосредоточиться на уроках, мешала спать. Он стал раздражительным, замкнутым, и даже друзьям с трудом удавалось до него достучаться.
Синия наблюдала за этим с холодным, сжатым гневом. Она сдержала свое слово и не нападала на Амбридж напрямую. Вместо этого она начала свою партизанскую войну. В кабинете Амбридж начали происходить странные вещи. Ее любимая тарелочка с котенком, играющим с клубком, однажды треснула без всякой причины. Чернила в ее любимой ручке превращались в слизь. По ночам из-за ее двери доносились тихие, скорбные вздохи, от которых у слизеринцев из «Инспекционной дружины», охранявших ее покой, волосы вставали дыбом.
Это были мелкие уколы, булавочные уколы в ее раздутое эго, но они действовали. Амбридж становилась все более параноидальной, ее улыбка — все более натянутой, а ее гнев на Гарри — все более иррациональным.
Параллельно с этим «Отряд Дамблдора» продолжал свои тайные собрания. Выручай-комната стала для них оазисом, единственным местом в замке, где они могли дышать свободно. Гарри, несмотря на усталость и боль, находил в себе силы учить других. Эти уроки стали его отдушиной. Видя, как у Невилла впервые получается заклинание «Экспеллиармус», или как Патронус Гермионы — серебристая выдра — весело кружит под потолком, он чувствовал, что их борьба не напрасна.
Синия на этих уроках была их невидимым стражем. Она редко участвовала в упражнениях, предпочитая сидеть в углу и наблюдать. Но все знали, что она следит не только за ними, но и за тем, что происходит за стенами комнаты. Она научила их нескольким простым трюкам ментальной защиты — как очистить разум от лишних мыслей, как создать «тихую комнату» в своей голове.
— Ваша главная уязвимость — это не ваши магические навыки, а ваш разум, — говорила она им. — Если враг сможет проникнуть в вашу голову, самое мощное щитовое заклинание вам не поможет.
Особенно она настаивала на тренировках с Гарри. По вечерам, когда все расходились, они оставались вдвоем.
— Твоя связь с ним, — говорила она, имея в виду Волдеморта, — это открытая дверь. Он может войти, когда захочет. Ты должен научиться ее закрывать. Очисти свой разум, Поттер. Представь, что это гладкая, спокойная поверхность озера. Не дай ему бросить туда камень.
Но Гарри был слишком истощен. Постоянная боль, давление Амбридж, тревога за друзей — его разум был не спокойным озером, а бурлящим котлом. И с каждым днем закрывать дверь становилось все труднее. Его шрам болел все чаще, а по ночам его начали мучить сны.
Странные, обрывочные сны. Длинный, темный коридор. Черная дверь. И непреодолимое, жгучее желание узнать, что за ней.
Он не рассказывал об этом никому, даже Синии. Он боялся признаться, что проигрывает в этой ментальной битве. Он думал, что сможет справиться сам.
Он ошибался. Петля затягивалась. И однажды ночью, в середине декабря, когда замок завалило снегом, а до Рождества оставались считанные дни, она затянулась окончательно.
Он провалился в сон мгновенно, как камень, брошенный в темный, бездонный колодец. Усталость была такой тяжелой, что казалось, она вдавливает его в матрас. Но это был не отдых. Это было погружение.
Сознание не исчезло. Оно… сместилось.
Первое, что он почувствовал, — это холод. Не холод зимней спальни Гриффиндора, а глубокий, проникающий до костей холод камня, прижатого к… не к коже. К чешуе.