Она горько усмехнулась.
— Так что, видишь, Поттер, в этом нет никакого альтруизма. Все это… это был чистый, абсолютный эгоизм. Я защищала не тебя. Я защищала последний осколок своей собственной души, который я увидела в тебе.
Она замолчала.
Теперь они знали все. Всю правду, горькую, эгоистичную, но от этого еще более настоящую.
Гарри смотрел на нее, и его сердце сжималось не от жалости, а от бесконечной, пронзительной нежности и понимания. Он встал, подошел к ней и, наплевав на то, что Рон и Гермиона, затаив дыхание, смотрят на них, снова обнял ее. Крепко.
— Спасибо, — прошептал он ей на ухо. — За твой эгоизм.
Она замерла в его объятиях, ее тело было напряжено, как натянутая струна. Она ожидала любого ответа — шока, отвращения, может быть, даже страха. Но не этого. Не благодарности.
Она попыталась отстраниться, выставить привычный щит из сарказма.
— Не благодари. Это не…
— Замолчи, — перебил он ее, но не грубо, а мягко, и лишь крепче прижал к себе. — Просто замолчи и послушай.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Ее настоящие, огненные, полные растерянности глаза.
— Ты называешь это эгоизмом? — спросил он, и в его голосе не было ни капли осуждения, только тихое, изумленное восхищение. — Ты, которую пятьсот лет ломали, пытали, превращали в оружие… Ты, которая прошла через ад, о котором я даже не могу себе представить… Ты увидела во мне, в сломленном, озлобленном мальчишке, крошечный осколок того, что у тебя отняли. И ты решила защитить этот осколок. Не себя. Его. Ты голодала, ты рисковала, ты пошла против своих хозяев, ты нырнула в саму Смерть. И ты называешь это эгоизмом?
Он покачал головой, и на его губах появилась слабая, но невероятно теплая улыбка.
— Я знаю, что такое демоны, Синия. У меня в голове живет один из них. Я знаю, что такое настоящее зло. И я знаю, что такое эгоизм. Это то, что делает Волдеморт, разрывая свою душу, чтобы избежать смерти. Это то, что делал Петтигрю, предавая моих родителей, чтобы спасти свою шкуру. Это то, что делает Малфой, упиваясь своей властью.
Он снова посмотрел ей прямо в душу.
— А то, что сделала ты… так демоны не поступают. Они не способны на это. Они не способны увидеть в чужой боли отражение своей и броситься ее защищать, не требуя ничего взамен. Это… — он запнулся, ища правильное слово. — Это самое человечное, что я когда-либо видел в своей жизни.
Она смотрела на него, и ее губы дрожали. Броня, которую она выковывала пять веков, рассыпалась в прах под его словами. Он не просто принял ее правду. Он увидел в ней то, что она сама давно перестала в себе видеть. Не грех. Не эгоизм. А добродетель.
— Я никогда, — сказал он, и каждое его слово было клятвой, — слышишь? Никогда не увижу в тебе демона. Я вижу только тебя. Синию.
Она не ответила. Она просто закрыла глаза, и по ее щеке снова скатилась слеза. Вторая за пятьсот лет. Но это была уже не слеза боли. Это была слеза освобождения.
Рон, стоявший в стороне, шумно сглотнул и неловко отвернулся. А Гермиона, на глазах которой тоже блестели слезы, улыбнулась. Самой искренней, самой счастливой своей улыбкой.
Их маленький отряд, их странная, невозможная семья, была не просто крепкой. Она была целой.
***
Они еще долго сидели в Выручай-комнате, у камина. Никто не хотел расходиться. Атмосфера тяжелых признаний сменилась чем-то иным — тихим, умиротворенным спокойствием. Словно после долгой, затяжной болезни наконец спал жар.
Они говорили. Не о пророчествах, не о войне, не о демонах. Рон рассказывал дурацкие анекдоты про квиддичных фанатов. Гермиона с жаром доказывала, что домашние эльфы заслуживают оплачиваемого отпуска. А Синия… она в основном молчала. Но это было другое молчание. Не защитное, не холодное. Она сидела рядом с Гарри, прислонившись к его плечу, и просто слушала. И иногда, когда Рон говорил что-нибудь особенно глупое, на ее губах появлялась настоящая, легкая улыбка.
Для нее это было в новинку. Просто… быть. Быть частью чего-то. Не играть роль, не защищаться, не манипулировать. Просто сидеть в теплой комнате, в окружении людей, которые знают, кто ты, и все равно хотят, чтобы ты была рядом.
Позже, когда Рон и Гермиона, зевая, ушли спать, Гарри и Синия остались одни. Огонь в камине почти погас, лишь угли тлели в полумраке.
— Ты вернешься в Хогвартс в следующем году? — спросил Гарри, нарушая тишину. Иллюзия «Сандры» больше не была нужна. Она была не нужна им с самого начала.
— А у меня есть выбор? — она усмехнулась, и в ее голосе снова появились знакомые ироничные нотки, но теперь они звучали тепло. — Дамблдор уже предложил мне остаться в замке в качестве «консультанта по нестандартным угрозам». Думаю, это его вежливый способ сказать «я буду за тобой присматривать». Да и… — она посмотрела на него, и ее глаза в свете тлеющих углей были мягкими, — …я не могу оставить своего героя без присмотра. Ты без меня тут же вляпаешься в какие-нибудь смертельные неприятности.