Это была не тюрьма. Это была Петля.
Она была заперта с идиотом, который генерировал бред, и с маньяком, который использовал этот бред как фон для своих размышлений.
— Расскажи еще про Жабу, — приказал Волдеморт. Ему вдруг стало интересно.
— Она зеленая! — радостно заорал Посейдон. — И у нее погоны! Она говорит: «Гражданин Посейдон, почему вы без шапочки?». А я ей: «Я море!». А она: «Море должно быть квадратным!».
Посейдон захохотал.
— Квадратное море! Представляешь, братишка? Рыбы с углами!
Афина закрыла уши руками.
— Замолчи! Замолчи! Это нелогично! Гидродинамика не допускает кубических форм в жидкой среде!
— А ты докажи! — Посейдон начал прыгать на матрасе. — Докажи! Нарисуй формулу!
— Я нарисую! — Афина схватила кусок штукатурки. Она начала чертить на грязном полу формулы, пытаясь опровергнуть бред сумасшедшего. — Вот! Поверхностное натяжение! Видишь?!
— Не вижу! — радостно орал Посейдон. — Я вижу только, что ты злая! Тебе надо покушать! На, возьми вкусняшку! Сам сделал!
Он снова сунул ей под нос ком грязи.
Волдеморт смотрел на это. Богиня Мудрости, ползающая на коленях в грязи и доказывающая идиоту законы физики. Бог Морей, предлагающий грязь как еду.
Это было совершенное унижение. Это было искусство.
— Продолжайте, — сказал Волдеморт. — Это вдохновляет. Я думаю, я нашел новый способ управления миром. Не страх. А абсурд. Если заставить людей обсуждать квадратную воду, они не заметят, как я их заколдую.
Он откинулся на спинку стула и начал дирижировать палочкой, управляя какофонией их безумия.
Афина писала формулы. Посейдон пел песню про «Зеленую Жабу-Зевса из Марианской Впадины».
Труба капала. Кап. Кап. Кап.
Времени не было. Было только разложение смысла.
***
В подвале не было смены дня и ночи. Был только цикл капающей воды.
Волдеморт трансфигурировал стул в подобие лекционной кафедры. Он стоял за ней, возвышаясь над богами, валяющимися на матрасах.
— Мы продолжаем наш симпозиум, — объявил он. Его голос был сухим, как песок в пустыне. — Тема лекции: «Влияние квадратной воды на геополитику Олимпа». Докладчик — Афина Паллада. Оппонент — Посейдон.
Афина сидела, обхватив колени. Её пучок развалился, седые волосы висели паклей. Очки были разбиты, и она смотрела на мир одним глазом через трещину.
— Я не могу… — прошептала она. — Это бред. Это оксюморон.
— Пиши! — рявкнул Волдеморт и послал в неё жалящее заклинание. Не сильное. Унизительное. Как указкой по рукам. — Ты — Богиня Мудрости. Твоя задача — найти смысл там, где его нет. Обоснуй мне, почему брат прав. Создай закон. Введи поправки.
Афина схватила кусок угля. Её руки тряслись. Она начала писать на стене.
«Параграф 1. Жидкость имеет право на самоопределение формы…»
— Братишка! — Посейдон подполз к ней. Он был счастлив. Ему наконец-то уделяли внимание. — Ты про крабиков напиши! Крабики бегают боком. Значит, мир кривой!
— Пиши! — скомандовал Волдеморт.
Афина зарыдала, но продолжила писать.
«Параграф 2. Геометрия пространства искривляется под воздействием членистоногих. Прямых линий не существует. Существует только вектор «Боком»…»
— Вот! — обрадовался Посейдон. — Умная какая! А помнишь, как мы Трою брали? Там конь был. Деревянный. А внутри — греки.
Он расхохотался, брызгая слюной.
— Греки в коне! Это ж как глисты, братишка! Паразиты в организме! Мы запустили паразитов! Мы — боги паразитов!
Афина замерла. Уголь в её руке крошился.
Ее разум, заточенный на поиск аналогий и стратегий, вдруг замкнуло. Героическая «Илиада», величайший эпос человечества, в интерпретации её брата превратилась в историю про кишечных паразитов.
И самое страшное — это было логично.
— Запиши это, — мягко сказал Волдеморт, наклоняясь к ней. — Это важно. «Божественная стратегия как форма паразитирования».
— Я не могу… — Афина начала биться головой о стену. — Это Одиссей придумал… Это хитрость…
— Это глисты! — радостно визжал Посейдон, хлопая в ладоши. — Мы заразили город! Мы молодцы! Покушай!
Он снова протянул ей ком своей «амброзии».
— Ешь, — приказал Волдеморт, наблюдая за ней с интересом энтомолога.
Афина посмотрела на комок водорослей и грязи в руках брата.
В её голове что-то щелкнуло. Тот самый механизм, который отвечал за различие между «высоким» и «низким», между «формой» и «хаосом», перегорел.
Ее внутренняя «кукушка» сделала последний, судорожный взмах крыльями, ударилась о черепную коробку и, перерождаясь, каркнула. Теперь там жила ворона.
Афина не стала брать грязь. Она склонилась над ней, поправила треснувшие очки и вгляделась в склизкую массу, как в величайшее произведение искусства.