Это не были демоны из священных книг. У них не было рогов или копыт. Они были геометрией боли, архитектурой отчаяния. Существа, сотканные из холодного света мертвых звезд и вечного голода. Их не привлек грех. Их привлекла чистота ее ненависти. Такая концентрированная, такая незамутненная эмоция была для них деликатесом, источником энергии, произведением искусства.
Один из них, тот, чья форма напоминала осколок обсидиана размером с человека, протянул к ее угасающей душе нечто, похожее на руку. И она услышала Голос, который звучал не в ушах, а прямо в центре ее агонии.
«ТВОЯ БОЛЬ ПРЕКРАСНА. ТВОЯ НЕНАВИСТЬ — ШЕДЕВР. ОНИ ХОТЕЛИ СДЕЛАТЬ ТЕБЯ ПЕПЛОМ. МЫ СДЕЛАЕМ ТЕБЯ ОГНЕМ. ТЫ БУДЕШЬ ЖЕЧЬ ИХ МИР НЕ СНАРУЖИ, А ИЗНУТРИ. ТЫ БУДЕШЬ ИХ ВЕЧНЫМ НАПОМИНАНИЕМ О ТОМ, ЧТО ДАЖЕ САМЫЙ ЯРКИЙ СВЕТ МОЖЕТ РОДИТЬ САМУЮ ГЛУБОКУЮ ТЬМУ. СОГЛАСНА ЛИ ТЫ?»
Она не могла говорить. Она не могла дышать. Все, что у нее осталось — это последний, обугленный осколок воли. И этим осколком она закричала беззвучное «Да».
Огонь на площади взревел, взметнувшись к небесам столбом черного пламени. Люди в ужасе отшатнулись. Когда пламя опало, на месте, где только что горела девушка, не было ничего. Даже костей. Только круг алой, еще тлеющей золы на земле.
Деревня была спасена от ведьмы.
А в месте, где нет ни времени, ни пространства, Синиа открыла глаза. И впервые заплакала кровавыми слезами. Ее перерождение началось.
***
Сознание вернулось не теплом, а холодом. Не светом, а его полным, абсолютным отсутствием, которое было настолько плотным, что казалось физическим давлением на глазные яблоки. Она лежала на чем-то, что не было ни твердым, ни жидким — на поверхности из застывшего небытия. Воспоминание об огне, о боли, о криках еще цеплялось за нее, как погребальный саван, но оно стремительно тускнело, вытесняемое новой, непостижимой реальностью.
Она села, и само движение показалось ей чужим. Мир вокруг нее был геометрией безумия. Не было ни неба, ни земли. Лишь бесконечные, уходящие во все стороны конструкции из материала, похожего на базальт, но поглощающего свет. Здания без окон и дверей росли под невозможными углами, их шпили пронзали пустоту, в которой не могло быть верха. Тишина была такой глубокой, что она слышала, как движется кровь в ее новых, незнакомых венах.
И тогда она увидела Их. Тех, кто привел ее сюда. Они стояли вокруг, их формы были четкими и в то же время расплывчатыми, словно идеи, еще не до конца обретшие плоть. Один был похож на колонну из скрученного, дымящегося стекла. Другой — на многогранник, каждая грань которого отражала разные стадии разложения плоти. Третий был просто тенью с глазами-углями, которые не горели, а высасывали тепло. Они были не демонами. Они были Архитекторами, Вечными Геометрами. А это место не было Адом. Это была их мастерская.
«ТЫ ПРОСНУЛАСЬ», — Голос прозвучал не в воздухе, а прямо в ее черепе, холодный, как прикосновение скальпеля к нерву. «ТВОЕ СТАРОЕ ИМЯ — ПЕПЕЛ. ТВОЯ СТАРАЯ ЖИЗНЬ — ПРАХ. ТЕПЕРЬ ТЫ — НАШ ПРОЕКТ. НАШ ИНСТРУМЕНТ».
Она попыталась встать, закричать, но ее тело не слушалось. Она посмотрела на свои руки и увидела, что они больше не ее. Кожа стала бледной, с едва заметным лиловым отливом. Ногти заострились, почернели, превратившись в элегантные, но смертоносные когти. Она почувствовала тяжесть на голове и провела по волосам. Пальцы наткнулись на два костяных нароста, пробивающихся сквозь кожу у висков. Боль от их роста была тупой и постоянной. За спиной что-то шевельнулось, и она с ужасом увидела длинный, гибкий хвост с острой кисточкой на конце, который лежал на черной поверхности, подрагивая, как змея.
«ТВОЕ ТЕЛО — ГЛИНА. МЫ — СКУЛЬПТОРЫ», — мысленно произнес второй Архитектор, тот, что был похож на кристалл гниения. «МЫ ДАДИМ ТЕБЕ ФОРМУ, ДОСТОЙНУЮ ТВОЕЙ НЕНАВИСТИ. ТЫ БУДЕШЬ ВОПЛОЩЕНИЕМ ЖЕЛАНИЯ И СМЕРТИ. КРАСОТОЙ, КОТОРАЯ УБИВАЕТ».
И тогда начался первый урок: Уничтожение Памяти через Боль.
Они заставили ее снова и снова переживать свою смерть. Но не как жертва. В одном видении она была Этьеном, старостой, и чувствовала его сальное удовлетворение, глядя на горящий столб. В другом — она была крестьянином с факелом, и ее рука, бросающая огонь, ощущалась как своя собственная, а праведный гнев толпы был ее гневом. Она была пламенем, пожирающим свою плоть. Была дымом, душащим свои легкие. Они заставляли ее смотреть на смерть своей семьи глазами убийц, чувствовать тяжесть камня, который увлек на дно ее брата, ощущать рукоять вил, пронзающих тело отца.