— Мы не успеваем их регистрировать, сэр, — пропищал Перси, прижимая к груди папку. — Согласно уставу, каждое обращение должно быть…
— В печь, Уизли, — оборвал его Министр. — Все в печь. Не читая.
Он посмотрел, как очередной вихрь писем («Запретить моргание левым глазом!») исчезает в огне.
— Вы знаете, Уизли, почему мы это сжигаем? — спросил Скримджер, закидывая в рот лимонную дольку (что было строжайше запрещено новыми правилами Афины, но Министру было плевать).
— Чтобы не засорять архивы?
— Чтобы сохранить рассудок, — мрачно ответил Руфус. — У нас в Отделе Тайн был парень, Бродерик. Крепкий малый. Он решил прочитать одну партию. Вникал. Пытался найти логику.
Скримджер выпустил кольцо дыма.
— Через два дня его нашли в туалете. Он пытался выпрямить воду в унитазе с помощью линейки, потому что «изогнутая вода — это хаос». Брат одной нашей сотрудницы, Мафальды, тоже как-то открыл письмо дома… Похоронили в закрытом гробу. Его разум — не мозг, а разум, Уизли! — просто вытек через уши, не выдержав концепции «отрицательной гравитации».
Внизу печь рыгнула снопом искр. Очередная гениальная идея Афины о том, что «существование — это вредная привычка», превратилась в пепел.
— Это не спам, Уизли, — сказал Министр, глядя на огонь. — Это ментальное биологическое оружие. И пока эти двое на свободе, мы работаем кочегарами в аду.
Он развернулся и похромал к столу.
— Свяжитесь с Хогвартсом. Скажите Дамблдору, что если его «Неминуемая сила» не заткнет этих графоманов в ближайшие сутки, я сам подпишу указ о капитуляции. Потому что воевать с Темным Лордом я могу. А воевать с идиотами, у которых есть божественная печатная машинка — увольте.
***
Лифт Отдела Тайн не звякнул, открывая двери. Он просто выдохнул холодный воздух.
Геракл вышел в коридор, выложенный черным кафелем. Его шаги были тяжелыми, но он старался ступать тихо, словно боясь разбудить кого-то. За ним, как тень, скользил Виктор Рейн, глава опергруппы Ордена Сумерек.
— Он в «Комнате Времени», — тихо сказал Виктор. — Мы поместили его в колокол стазиса. Свинец сдерживает божественную сущность, но фон… фон все равно такой, что у моих людей начинают кровоточить десны через час дежурства.
Геракл кивнул. Он чувствовал этот фон. Это был вкус грозы, которую заперли в консервную банку.
Они вошли в круглую камеру.
Посредине, освещенная тусклым синим светом, стояла Статуя.
Это было гротескное зрелище. Гигантская, раздутая фигура, застывшая в момент падения. Свинец навеки запечатлел искаженное яростью лицо Амбридж, слившееся с божественным оскалом Зевса. Обрывки розовой кофты стали металлическими складками, похожими на рваную броню.
Геракл подошел вплотную. Он был огромен, но Статуя нависала даже над ним.
— Привет, папа, — сказал он. Голос Геракла не дрожал. Он был сухим и шершавым, как старый камень.
Виктор Рейн деликатно отступил в тень, давая герою пространство.
Геракл протянул руку и коснулся свинцового колена статуи.
— Холодный, — констатировал он. — Ты всегда был холодным. Даже когда метал молнии.
Он обошел статую кругом.
— Знаешь, что нам рассказывали аэды? — спросил Геракл у молчаливого металла. — Что ты — Отец. Что ты — Порядок. Что ты сверг своего отца, Кроноса, потому что он пожирал своих детей.
Геракл горько усмехнулся.
— Какая ирония. Ты не сверг его, отец. Ты стал им. Ты просто сменил вывеску. Кронос глотал нас целиком. А ты… ты пережевывал нас медленно. Подвиг за подвигом. Год за годом.
Он посмотрел на застывшее лицо, в котором читалась только жажда власти.
— Двенадцать подвигов, — прошептал Геракл. — Очистить конюшни. Убить льва. Украсть яблоки. Зачем? Чтобы доказать, что я достоин твоей любви? Или просто чтобы я был занят и не задавал вопросов?
Он положил ладонь на грудь статуи, туда, где под слоем свинца должно было быть сердце.
— Я думал, ты — Небо. Недосягаемое, великое. А ты оказался просто потолком. Низким, давящим потолком, который мешал мне выпрямиться во весь рост.
Геракл отдернул руку.
— Грохх, — сказал он вдруг, и в его голосе появилась теплота. — Мой брат. Он не умеет говорить красиво. Он пускает слюни. Но когда он увидел, что мне больно, он не стал придумывать «испытание». Он просто снял с меня грязь.
Геракл посмотрел в белые, слепые глаза свинцовой Амбридж.
— В великане-дурачке оказалось больше божественного, чем в тебе, Зевс. Потому что он знает, что сила — это не когда ты бьешь. Сила — это когда ты гладишь.