Она была готова.
Она подняла глаза на своих хозяев. На ее лице была идеальная, пустая ухмылка. Ее поза выражала дерзкую уверенность. Маска сидела как влитая. Но в глубине мастерской, куда не проникал даже их всевидящий взор, по ее щеке скатилась одна-единственная слеза. Не кровавая, как в начале. А прозрачная, человеческая, последняя. Она яростно стерла ее тыльной стороной ладони, оставив на бледной коже красный след, похожий на шрам. Война не была проиграна. Она просто ушла в подполье, в самую глубокую, самую темную катакомбу ее новообретенной бессмертной души.
***
Августовская ночь над Литтл-Уингингом была густой и липкой, как неостывшая смола. Воздух в крохотной спальне Гарри на Тисовой улице казался твердым, он стоял в горле, мешая дышать. За окном стрекотали цикады — единственный звук, нарушавший мертвую тишину пригорода. Гарри лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как остатки дня медленно вытекают из него, оставляя привычную, тупую пустоту.
На краю его кровати, скрестив ноги, сидела Синия. Сегодня она была в иллюзорном обличье «Сандры» — рыжеволосой девушки в рваных джинсах и черной майке с выцветшей надписью какой-то маггловской рок-группы. Этот образ она создала специально для визитов сюда, чтобы случайно выглянувший в окно сосед не умер от разрыва сердца. Но сейчас, в полумраке комнаты, иллюзия казалась тонкой, почти прозрачной. Иногда, когда она двигалась, Гарри казалось, что он видит проступающий сквозь рыжие пряди истинный, иссиня-черный цвет ее волос, а в контурах ее человеческого лица — тень высоких, аристократических скул и едва заметный изгиб рогов.
Они молчали. За лето они научились этому молчанию. Оно не было неловким. После того, как ураган ее появления сменился штилем их странной дружбы, слова часто становились ненужными. Она приходила почти каждый вечер, материализуясь в его комнате с неизменной ухмылкой и саркастичной шуткой, и они говорили. Обо всем и ни о чем. О тупости Дурслей, о квиддиче, о дурацких маггловских фильмах, которые она иногда смотрела от скуки. Она никогда не лезла ему в душу с расспросами о Волдеморте, а он никогда не спрашивал ее об Аде. Это было их негласное соглашение. Хрупкое перемирие между двумя израненными мирами.
— Ты засыпаешь, Поттер, — тихо сказала она, нарушив тишину. Ее голос, лишенный обычной хриплой насмешки, звучал неожиданно мягко. — Прямо как котенок после миски молока. Только молока не было, а котенок — замученный мелкий гриффиндорец.
Гарри слабо улыбнулся, не открывая глаз.
— Просто устал, — пробормотал он. — От жары. От ожидания. От всего.
Его веки наливались свинцом. Ее присутствие, как ни странно, успокаивало. С ней он не чувствовал себя одиноким. Она была его личным, ручным демоном, который почему-то предпочитал травить анекдоты, а не высасывать души. Он чувствовал, как ее рука осторожно убирает с его лба прядь волос. Ее прикосновение было прохладным, как камень из глубокого подземелья, и эта прохлада была приятной.
— Спи, мелкий, — прошептала она так тихо, что это было почти мыслью. — Я покараулю.
И Гарри провалился в сон, убаюканный этим шепотом и стрекотом цикад. Он не знал, что его собственное доверие, его уязвимость и ее минутная, неосторожная нежность стали ключом, который провернулся в замке, слишком долго остававшемся запертым.
Сон пришел к нему не как гость, а как вор. Он вырвал его из теплой дремы и швырнул в холод.
Он не открыл глаза. Мир возник вокруг него сам, сотканный из тишины и запаха несуществующего вереска. Он стоял на берегу реки, что текла беззвучно, как ртуть, под небом без солнца и луны, но усеянном мириадами холодных, равнодушных звезд. И он увидел ее.
Девушку Синию. Она была такой юной, что казалась почти ребенком. В ее каштановых волосах запутались полевые цветы, а в глазах отражалась вся звездная бездна над головой. Она сидела на гладком валуне и держала в руках маленькую книжицу, переплетенную грубой кожей. Ее губы шевелились, и Гарри услышал голос — чистый и хрупкий, как первый лед на луже.
— Звезды не ведают боли людской,
Но дарят нам свет в бесконечной ночи.
Так путник, встречая страдание и зной,
Должен быть светом для тех, кто в пути.
Не требуй за помощь ни злата, ни слов,
Просто светись — как звезда в вышине.
Каждый твой луч — это чистая любовь,
Которая вечна в небесной тишине.
В этот момент Гарри почувствовал не просто сочувствие. Он почувствовал острую, пронзительную тоску по той чистоте, которой в его собственном мире, полном шрамов и потерь, уже никогда не будет. Он хотел подойти, что-то сказать, но не мог. Он был лишь эхом в ее воспоминании.