И тут звезды на небе дрогнули. Река из ртути пошла рябью. Девушка подняла голову, и ее лицо исказилось от страха.
Мир взорвался. Гарри больше не был на берегу. Он стоял на грязной деревенской площади, и ночь была разорвана криками и светом факелов. Он был не собой. Он был толпой. Он чувствовал в своих руках липкую тяжесть камня, готового сорваться в полет. Он чувствовал на своих губах вкус праведного гнева, который так сладко смешивался со страхом. Его ноздри щекотал запах сухой соломы и пота.
В центре площади, привязанная к столбу, была она. Синиа. Разорванное платье, кровь на губах, но в глазах — не мольба. Вызов. Она смотрела на них, на него, и в ее взгляде он читал свой приговор.
— Ведьма! — кричал он чужим голосом, и этот крик был полон животной радости.
И в этот момент, сквозь рев толпы, он услышал ее беззвучную мысль, ее последнюю молитву, обращенную в пустое, беззвездное небо.
— Отче, видишь ли Ты с высоты,
Как гаснут звезды в моих глазах?
Если видишь, почему молчишь Ты,
Оставив меня в этих огненных слезах?
Факел опустился. Пламя взревело, как голодный бог. Гарри хотел закричать, отвернуться, но не мог. Сон заставлял его смотреть. Он видел, как огонь пожирает ее плоть, как ее волосы вспыхивают короной мученицы, как ее крик превращается в беззвучный хрип. И он чувствовал восторг толпы. Он был частью этого восторга. Он был ее убийцей. Эта мысль была невыносимее, чем вид ее агонии.
Огонь пожрал все: деревню, небо, саму реальность. Гарри оказался в абсолютной пустоте, перед лицом Архитекторов. Они не были существами. Один был уравнением, решением которого была боль. Другой — симфонией, где каждая нота была криком. Третий — молчанием, которое было тяжелее любой планеты.
И они начали творить. Они взяли ее душу — обугленный, кричащий комок ненависти и отчаяния — и начали ее перекраивать. Он видел, как они вливали в нее тьму, каплю за каплей. Он видел, как они привели фантом Яна, и он, Гарри, почувствовал на своих губах омерзительную сладость выпиваемой души, смешанную с привкусом предательства.
Они протянули ей пустую черную книгу.
— Твоя поэзия мертва, — прозвучал в его голове Их Голос, похожий на звук ломающегося льда на Антарктиде. — Отныне ты будешь писать кровью. Каждая душа — новая строка в твоей книге. Черной Книге Бессердечия.
И Гарри понял: они не просто сделали ее монстром. Они надругались над самой ее сутью, над ее даром, превратив ее творчество в летопись ее проклятия.
Они поставили ее перед зеркалом из полированной тьмы. В нем отражалось чудовище с лиловой кожей и янтарными глазами, в которых плескался вечный ужас.
— Скрой это, — приказали Они. — Боль — это уродство. Никто не должен его видеть. Улыбайся.
И Гарри видел, как она пыталась. Как ее губы не слушались, складываясь в гримасу агонии. Они пытали ее за каждую неудачную попытку, пока она наконец не научилась. Она создала ее — «Сандру». Идеальную, дерзкую, пустую маску. Рыжие волосы, насмешливый взгляд, ухмылка, за которой можно было спрятать конец света.
Она смотрела на свое творение в зеркале, и ее лицо-маска было безупречно. Но Гарри, находясь внутри ее сознания, услышал ее настоящий голос. Голос, который царапал строки на обугленной стене ее души.
— Моя душа — это комната,
где сожгли всю мебель.
Пепел на полу,
копоть на стенах.
Они думают, она пуста.
Но на самой дальней, обугленной стене
я каждую ночь,
осколком собственного когтя,
царапаю окно.
И за ним — звезды.
Время потекло, как черная река. Гарри видел калейдоскоп лиц: короли и нищие, воины и поэты. Все они тянулись к ней, к ее обманчивому свету, и все они умирали, оставляя после себя лишь новую строчку в ее книге. Он чувствовал ее омерзение к себе после каждого убийства, ее глухую, безысходную боль.
И он увидел ее тайник. Маленькую шкатулку, спрятанную в складках небытия. Внутри — ее сокровища. Пуговица с камзола французского мушкетера. Засушенная роза от венского композитора. Потертый клочок ткани от плаща английского врача. Маленький алтарь памяти тех, кто посмел ее полюбить. Ее личное кладбище надежды.
Он услышал ее мысли, когда она смотрела на эти реликвии. Еще один белый стих. Горький, как яд.
— Говорят, суккуб не умеет любить.
Ложь.
Я люблю.
Каждого.
До последнего вздоха.
До последней капли света в их глазах.
Моя любовь — идеальный некролог,
написанный поцелуем.
Сон швырнул его в настоящее. Он снова был в ее сознании, но теперь она стояла перед Архитекторами. Настоящая она. И они говорили о нем. О Гарри.