— Ты привязалась к мальчишке, — констатировали Они. — Сорняк. Его нужно вырвать.
Они показывали ей видения: как она убивает его, как выпивает его душу, как смеется над его телом. Ее агония была физической, она передавалась Гарри, и он задыхался от нее.
Но сквозь эту агонию, сквозь пытку, он почувствовал, как она собирает в кулак последние остатки своей воли. Она не могла сопротивляться им физически. Но она могла верить. И эта вера стала ее последним, беззвучным стихотворением, ее щитом.
— В самой глубокой тьме есть свет —
Тот, что внутри, не снаружи.
Звезды сияют тысячи лет,
Даже когда их не видно в стуже.
Так и любовь живет в тишине,
В сердце, что били, но не сломали.
Я сохраню ее в глубине,
Там, где они никогда не бывали.
Этот мысленный крик непокорства разорвал сон.
Гарри не проснулся. Его выбросило из сна, как пловца из девятого вала — с хрипом, с водой в легких, с привкусом пепла и соли на языке. Он рванулся в сидячее положение, и реальность комнаты на Тисовой улице обрушилась на него, такая же чужая и неправильная, как молчание после взрыва. Его сердце билось не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев. Воздух пах озоном и горелым вереском. Он задыхался от чужой агонии.
В полумраке он увидел ее. Иллюзия «Сандры» была сорвана, как дешевый плакат. Перед ним сидела настоящая Синия, и лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, рисовал на ее бледно-лиловой коже карту тонких, серебристых шрамов — тех, что не могли скрыть ни магия, ни столетия. Ее янтарные глаза были расширены от ужаса, но этот ужас был направлен не внутрь, а на него. Она смотрела на него так, словно он был сделан из стекла и вот-вот должен был рассыпаться в пыль.
— Гарри? — ее голос был шепотом, который боялся потревожить тишину. — Гарри, что с тобой? Ты кричал…
Он смотрел на нее и видел все сразу: девушку у реки, горящий столб, ухмылку Архитекторов, нацарапанное на стене окно. И маску «Сандры», которая теперь казалась ему самой уродливой пыткой из всех.
— Я был там, — прохрипел он, и голос был чужим, надтреснутым. — Синия, я был там. На площади. Я чувствовал огонь.
Ее лицо исказилось. Это был не просто страх. Это была паника загнанного в угол зверя, который понимает, что охотник нашел его последнее убежище.
— Замолчи, — прошипела она, отползая к краю кровати. — Замолчи, Поттер, это был просто кошмар. Глупый, плохой сон, вызванный жарой. Ты ничего не видел.
— Я видел, как они вырывали страницы из твоей книги, — он не слушал ее, слова рвались из него сами, как кровь из раны. — Я видел Яна. Я видел, как они заставили тебя…
— Прекрати! — ее крик был резким, как удар хлыста. В нем было отчаяние. — Ты не понимаешь, что ты говоришь! Эти слова… они как маяк! Они услышат! Они узнают, что ты знаешь!
— Я знаю, что ты прячешь пуговицы и засушенные цветы, — его голос стал тише, но от этого только тяжелее. Он смотрел ей прямо в глаза, в самую глубину ее янтарного ужаса. И он произнес слова, которые были ключом и приговором. — Звезды не ведают боли людской, но дарят нам свет в бесконечной ночи.
В этот момент мир замер.
Ее лицо перестало выражать что-либо. Оно стало просто лицом, с которого сошли все маски. Из ее правого глаза медленно выкатилась одна слеза. Прозрачная. Человеческая. Она пересекла ее щеку, оставив влажный след на лиловой коже. А за ней рухнула плотина.
Ее плечи затряслись, и из груди вырвался звук, который Гарри не забудет до конца своих дней. Это был не плач. Это был беззвучный вой души, которой впервые за пятьсот лет позволили почувствовать боль. Она согнулась пополам, обхватив себя руками, будто боясь развалиться на части, и слезы хлынули из ее глаз, настоящие, соленые, искупительные.
— Они теперь знают, — прошептала она сквозь рыдания, и ее слова были обрывками стекла. — Они почувствовали, как ты заглянул. Они придут за тобой. Они всегда приходят за светом. Они вырвут твою душу, Гарри, и заставят меня смотреть. Они сделают тебя… просто еще одной строчкой… в моей проклятой книге…
Гарри двинулся к ней. Медленно, осторожно, как сапер к неразорвавшейся мине. Он опустился на колени перед ней и, преодолевая дрожь в собственных руках, протянул их и коснулся ее лица. Она вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Он стер ее слезы большими пальцами.
— Тогда пусть приходят, — сказал он тихо, но в его голосе была твердость закаленной в битвах стали. — Я всю жизнь сражался с монстрами, Синия. Эти — просто другие. Я не позволю им прикоснуться к тебе. И я не позволю им забрать меня.