Из Шкатулки потянулись тонкие, едва заметные нити дыма. Они ласкали воздух, ища прикосновения.
— Я — ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО ЛЮБИТ ВАС ПО-НАСТОЯЩЕМУ. ПОТОМУ ЧТО Я СОЗДАЛ ВАШУ БОЛЬ. А БОЛЬ — ЭТО ЕДИНСТВЕННАЯ ИСКРЕННЯЯ ВЕЩЬ В ЭТОМ ЛЖИВОМ МИРЕ.
— Не слушайте, — голос Гарри был хриплым. — Это ментальная атака. Он ищет трещины.
— Он не ищет, — отозвалась Стеф, стоящая в тени. Ее лицо было каменным, но по щеке катилась одинокая слеза. — Он уже внутри. Он давит на старые переломы.
— И СМОТРЯТ, И ГЛАДЯТ ВСЁ, ЧТО БЫЛО ДО НИХ НЕВИННО… — процитировал Зевс строчку из стихов, которых никто из них не знал. Он залез к ней в голову. — ТЫ ПОМНИШЬ, СИНИЯ? ТОТ РЫЦАРЬ. ТЫ ВЕДЬ ПОЛУЧИЛА УДОВОЛЬСТВИЕ, КОГДА УБИВАЛА ЕГО. НЕ ОТРИЦАЙ. ТЫ МОЕ ТВОРЕНИЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ИХ.
Синия вздрогнула, словно от удара хлыстом. Ее иллюзия пошла рябью, на мгновение обнажив черную, прожженную кожу и оскал черепа.
— Заткнись, — прошипела она.
— А ТЫ, ГОРГОНА? — дым потянулся к Ане. — ПОМНИШЬ ХРАМ? ПОМНИШЬ ХОЛОДНЫЙ ПОЛ? ПОМНИШЬ, КАК ТЫ МОЛИЛА АФИНУ, А ОНА СМЕЯЛАСЬ? Я БЫЛ ТАМ. Я СМОТРЕЛ. ЭТО БЫЛО… ИЗЫСКАННО.
Ана не закричала. Она медленно открыла глаза. Золотая радужка вращалась, как водоворот.
— Ты называешь это любовью? — спросила она. Ее голос был тихим, но от него завибрировали камни в стенах. — Ты называешь насилие искусством?
— КОНЕЧНО. ВЕДЬ Я СДЕЛАЛ ТЕБЯ ВЕЧНОЙ. Я ДАЛ ТЕБЕ ОРУЖИЕ, КОТОРОГО БОЯТСЯ ГЕРОИ. ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ МНЕ БЛАГОДАРНА.
Гермиона уже открыла рот, чтобы выкрикнуть контрзаклятие, но Ана подняла руку. Жест был легким, почти невесомым, но в нем было столько спокойного достоинства, что Гермиона замерла.
Ана медленно, без дрожи, потянулась к своим очкам. Она сняла их и аккуратно положила на край стола, рядом с пульсирующей тьмой Шкатулки.
Она открыла глаза.
Ее взгляд не превратил дым в камень. Пока нет. В ее золотых глазах сейчас не было проклятия. В них была бесконечная, древняя печаль и ясность, от которой становилось больно смотреть. Она смотрела на дымную проекцию Зевса не как на врага. Она смотрела на него как врач смотрит на гнилостную, неизлечимую рану.
— Благодарна? — переспросила она. Ее голос был тихим, но в сгустившейся тишине Выручай-комнаты он звучал громче грома. — За что? За то, что ты превратил мою жизнь в бесконечный побег? Или за то, что ты сам, Великий Отец, настолько пуст, что тебе пришлось украсть мою смертность, чтобы заполнить свою вечность развлечением?
— НЕ СМЕЙ… — дым зашипел, пытаясь принять угрожающую форму, но Ана сделала шаг вперед. Она не боялась.
— Ты говоришь о силе, — продолжила она, и в ее голосе зазвучали нотки той самой жрицы, которая когда-то пела гимны в белом мраморе храмов. — Но посмотри на себя. Ты не Бог. Ты — паразит. Ты питаешься нашим страхом, потому что своего света у тебя нет. Ты называешь себя Громовержцем, но ты всего лишь эхо, которое кричит в пустой комнате, надеясь, что кто-то испугается.
Она подошла к самому краю стола. Дымные щупальца тянулись к ее лицу, но останавливались в дюйме, не смея коснуться этой чистоты.
— Ты думаешь, что сломал меня в том храме? — спросила она мягко. — Ты думаешь, что, отдав меня на растерзание, а потом превратив в чудовище, ты уничтожил мою душу? Ошибаешься. Ты лишь закалил ее. Ты научил меня цене чистоты. Ты научил меня, что настоящая красота — это не лицо, которое можно изнасиловать или изуродовать. Это то, что остается внутри, когда все остальное сожжено дотла.
Гарри смотрел на нее и не мог дышать. Он видел перед собой не девочку-подростка. Он видел существо, которое стояло выше мести. Выше ненависти.
— Я не ненавижу тебя, Зевс, — сказала Ана. И это был самый страшный удар. — Я тебя жалею.
Дым конвульсивно дернулся.
— ЖАЛЕЕШЬ?! МЕНЯ?! Я — ВЛАДЫКА…
— Ты — ничтожество, — перебила она его спокойно, без злобы. — Ты сидишь в своей Бездне, окруженный тенями, и играешь куклами, потому что боишься остаться один. Ты боишься тишины. Потому что в тишине ты слышишь правду: тебя никто никогда не любил. Даже те, кто приносил тебе жертвы. Они просто торговались. А меня… — она оглянулась на своих сестер, на Гарри, на Синию. — Меня любят. Меня защищают. Не за мою силу. А вопреки ей.
Она снова посмотрела на Шкатулку. В ее глазах начали загораться золотые искры — не магии, а святого гнева.
— Ты сказал, что дал мне оружие? — спросила она. — Ты прав. Ты дал мне взгляд, который видит суть. И сейчас я смотрю на тебя, Зевс. И я вижу не Бога. Я вижу старого, больного, испуганного старика, который забыл, как создавать, и умеет только портить.