— Какой?
— Моя собственная суть, — просто ответила она. — Я бессмертна, Гарри. Во мне накоплены века существования. Если прижмет, я могу начать сжигать не чужие эмоции, а своё собственное время. Своё бессмертие. Это как… кидать в топку обшивку корабля, чтобы он плыл быстрее.
Гарри похолодел.
— Ты хочешь сказать, что ты будешь убивать себя, чтобы сражаться?
— Я хочу сказать, что я стану смертной, — поправила она. — С каждым таким выбросом я буду становиться всё меньше демоном и всё больше… просто трупом, который забыли закопать. Но это даст нам шанс. И это, — она улыбнулась, — вполне вписывается в мой план искупления. Разве нет?
Гарри сжал её руку. Ему хотелось запретить ей это, но он понимал: она не послушает.
— Идем, — сказала она, кивнув на Омут. — Посмотрим на того, кто выбрал другой путь.
Мир вокруг завертелся и собрался заново.
Лондон, 1938 год. Серый, унылый приют.
Они стояли в маленькой комнате. Молодой, рыжеволосый Дамблдор сидел на жесткой кровати. На стуле напротив сидел мальчик. Том Реддл.
Гарри смотрел на него иначе, чем мог бы. Он видел эту картину глазами Синии.
Том Реддл был красивым ребенком. Но в его красоте было что-то восковое, неживое.
Дамблдор говорил о Хогвартсе. Том слушал. В его глазах не было радости или удивления. Там был расчет.
— Я могу заставлять вещи двигаться, не касаясь их, — говорил Том. — Я могу заставлять животных делать то, что я хочу, без всякой дрессировки. Я могу делать больно тем, кто мне не нравится.
Синия, стоявшая рядом с Гарри, вдруг вздрогнула и сделала шаг назад, словно увидела змею.
— Ты видишь? — прошептала она Гарри.
— Что? — спросил он.
— Его тень, — ответила Синия. — Посмотри на стену.
Гарри посмотрел. Света в комнате было мало, но тень Тома Реддла падала на облупленную штукатурку. И эта тень… она не повторяла движения мальчика.
Том сидел, положив руки на колени.
А его тень тянула руки к шее Дамблдора. Пальцы тени были длинными, изломанными, похожими на лапы паука.
— Он не просто «злой мальчик», — прошептала Синия. — В нем уже тогда была дыра. Он родился с душой, которая не умела резонировать. Знаешь, как мы, демоны, называем таких? «Пустые сосуды». Архитекторы обожают таких. Они не нужно ломать их волю. Они просто… наливают туда свою тьму, и сосуд принимает форму.
Сцена сменилась. Воспоминание поплыло.
Теперь они видели Тома постарше. Школа. Клуб Слизней. Разговор о крестражах.
— Как расколоть душу? — спрашивал Том.
— Убийством, — отвечал Слизнорт.
— Нет, — тихо сказала Синия в реальности Омута. — Не убийством. Убийство — это инструмент. Душу раскалывает не смерть другого. Душу раскалывает отказ от человечности.
Они вынырнули из Омута. Гарри тяжело дышал, опираясь о стол директора.
Дамблдор смотрел на них выжидающе.
— Ну? — спросил он. — Что скажет наш эксперт по тьме?
Синия прошлась по кабинету. Она выглядела встревоженной.
— Он не просто прятал куски души в предметы, профессор, — сказала она. — Я видела эти разрывы. Обычно, когда человек совершает зло, его душа кровоточит. Ему больно. Совесть — это иммунная система души.
Она повернулась к портретам директоров.
— У Реддла нет иммунитета. Когда он разрывал свою душу, он не чувствовал боли. Он чувствовал облегчение. Он избавлялся от того, что делало его уязвимым. От человечности.
— И это подводит нас к главному вопросу, — сказал Дамблдор. — Можно ли собрать её обратно?
— В теории магии есть понятие «Искупление», — медленно проговорила Синия. — Покаяние. Чистосердечное, глубокое осознание того, что ты натворил.
— Именно, — кивнул Дамблдор. — Считается, что это единственный способ исцелить разорванную душу. Но боль от этого процесса…
— …убьет его, — закончила Синия. — Для него покаяние — это не лекарство. Это антиматерия. Если в него, в его нынешнем состоянии, влить хоть каплю настоящего человеческого раскаяния, он не просто умрет. Он аннигилирует. Его душа взорвется изнутри, потому что она несовместима с целостностью.
Гарри поднял голову. В его глазах зажегся странный огонек.
— Значит, нам не нужно просто убивать его тело, — сказал он. — Авада Кедавра против него — это дуэль на палочках. А нам нужно… заставить его почувствовать.
— Заставить Волдеморта почувствовать совесть? — скептически переспросил портрет Финеаса Найджелуса. — Удачи, Поттер. С таким же успехом можно учить горного тролля балету.
— Не совесть, — поправила Синия. Она посмотрела на Гарри, и они поняли друг друга без слов. — Ужас содеянного. Нам нужно не просить его покаяться. Нам нужно насильно вернуть ему ту боль, от которой он отказался. Мы должны стать его зеркалом. Как Ана стала зеркалом для Зевса.