Она подняла на Гарри глаза.
— Я — этот рекламный отдел, Поттер.
Гарри молчал, боясь спугнуть её откровенность.
— Моя красота, моя фигура, этот голос, эти феромоны… Это не я. Это вывеска. Неоновая вывеска над скотобойней. Архитекторы создали меня такой не для того, чтобы я получала удовольствие. Я вообще ничего не чувствую в процессе, Гарри. Ни-че-го. Кроме холода и отвращения.
Она сжала кулаки так, что когти впились в ладони.
— Люди думают, что суккуб забирает энергию через страсть. Чушь. Мы забираем энергию через обман. Жертва видит во мне Мечту. Идеальную любовницу, которая понимает его без слов. Он раскрывается, он отдает себя целиком, думая, что получает любовь. А я… я просто держу зеркало, в котором он видит свои фантазии, пока Бездна через меня высасывает его досуха.
Она горько усмехнулась.
— Я — пустая оболочка, Гарри. Витрина. И каждый раз, когда я «питаюсь», я чувствую себя не хищником, а… проектором. Я кручу им кино, пока их убивают.
— Но ты сказала, что у тебя есть своя сказка, — тихо напомнил Гарри.
Взгляд Синии смягчился. Она посмотрела в огонь, словно видела там что-то далекое.
— Да. В Аду циников нет, Поттер. Там все — разочарованные романтики. Когда меня перекраивали, когда из меня делали этот идеальный манекен для убийства… я придумала себе историю. Защитный механизм. Я решила, что это проклятие — как в тех сказках, что мне рассказывала бабушка. «Красавица и Чудовище», «Спящая Красавица»…
Она посмотрела на свои руки.
— Я внушила себе, что это сон. Страшный, бесконечный, грязный сон. И что однажды придет кто-то, кто увидит не «Рекламу». Кто не купится на обертку. Кто посмотрит сквозь суккуба и увидит Синию. И если этот человек полюбит меня… не мое тело, не мои иллюзии, а мою искалеченную, черную душу… то я проснусь.
Она рассмеялась, и это был звук бьющегося хрусталя.
— Глупо, да? Демон, который верит в Истинную Любовь. Архитекторы бы лопнули от смеха, если бы узнали. Они считают любовь химией или слабостью. Но сейчас… — её лицо потемнело. — Сейчас я смотрю на Зевса. На этого жалкого божка, который насиловал, лгал и превращал жертв в чудовищ, прикрываясь величием. И мне становится еще противнее. Потому что я вижу: он тоже «Реклама». Только он продает не секс, а Власть. А внутри — такая же гниль.
Она подняла глаза на Гарри. В них стояли непролитые слезы.
— Я не хочу быть рекламой, Гарри. Я хочу быть настоящей. Пусть уродливой, пусть шрамированной, но настоящей. И когда ты смотришь на меня… я чувствую, что не вру. Впервые за пятьсот лет я не играю роль.
Гарри протянул руку через стол. Он не стал говорить красивых слов. Он сделал то, что делал лучше всего — принял удар на себя.
— Я не покупаю рекламу, — сказал он твердо. — Я вырос в чулане, Синия. Я знаю цену красивым картинкам, за которыми прячут грязь. Дурсли всю жизнь изображали идеальную семью, ненавидя меня. Фадж изображал порядок, пока Волдеморт возвращался. Я сыт по горло ложью.
Он сжал её ладонь.
— Мне не нужна идеальная суккубка. Мне нужна ты. Та, что плачет над пуговицами мертвых поэтов. Та, что готова сжечь себя ради других. И если для того, чтобы ты «проснулась», нужно пройти через Ад и набить морду паре богов… что ж, я в деле.
Синия смотрела на него, и иллюзия «Сандры» окончательно растворилась. Перед ним сидело существо из легенд, рогатое, хвостатое, пугающее. Но выражение её лица было человечнее, чем у большинства людей, которых знал Гарри.
— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Но это именно то, что мне нужно.
Она не стала его целовать. Поцелуй сейчас был бы пошлостью, частью той самой «рекламы». Она просто прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза.
— Спасибо, что не переключил канал, — пробормотала она.
И в шуме дождя за окном Гарри показалось, что он слышит не гром, а звук ломающихся цепей.
***
Когда Гарри вошел в Выручай-комнату часом позже, он на мгновение зажмурился.
Вместо привычных каменных стен его встретило солнце. Яркое, горячее, белое солнце, какое бывает только на юге. Под ногами был теплый песок, а впереди, насколько хватало глаз, простиралось лазурное море, лениво лижущее берег. Пахло солью, оливками и нагретым кипарисом.
Это была иллюзия, но настолько совершенная, что Гарри почувствовал, как напряжение последних дней начинает таять под этим искусственным солнцем.
На берегу, расстелив пледы, сидели три сестры.
Они выглядели… иначе. Здесь, в безопасности своей памяти, они позволили себе расслабиться.