Стеф плела венок из лавра, и ее лицо, обычно жесткое, было спокойным.
Ева лежала на спине, подбрасывая в воздух виноградины и ловя их ртом.
Ана сидела у самой кромки воды. Она была босиком, без очков, но смотрела только на горизонт, туда, где нарисованное море сходилось с нарисованным небом.
Синия (всё ещё здесь) сидела рядом со Стеф, лениво перебирая струны какой-то древней лиры.
— О, а вот и наш Избранный, — заметила Ева, поймав очередную виноградину. — Проходи, Поттер. Сандалии можно не снимать, тут песок не пачкается.
Гарри сел на песок. Тепло было приятным.
— Это… ваш дом? — спросил он.
— Это то, каким он был до того, как боги решили поиграть в боулинг нашими жизнями, — ответила Стеф, не отрываясь от венка. — Сарпедон. Остров, которого больше нет на картах.
Ана повернула голову. Она держала глаза закрытыми, ориентируясь на звук его голоса.
— Ты хотел спросить, Гарри, — тихо сказала она. — Я чувствую твой вопрос. Он висит в воздухе, как грозовая туча. О нас. О легендах.
Гарри кивнул, потом вспомнил, что она не видит, и сказал:
— Гермиона читала мне мифы. Про Персея. Про щит Афины. Про то, что вы были чудовищами, которые убивали взглядом все живое. Но… глядя на вас, я понимаю, что в книгах что-то напутали.
Ева фыркнула так громко, что чайки (тоже иллюзорные) взлетели.
— «Напутали»? Мягко сказано, Поттер. Это называется «черный пиар». Олимп всегда умел работать с общественным мнением.
Она села, скрестив ноги.
— Знаешь, как нас зовут на самом деле? — спросила она. — Стеф — это Сфено. Могучая. Я — Эвриала. Далеко прыгающая. А она… — Ева кивнула на младшую сестру с такой нежностью, что у Гарри защемило сердце. — Она Медуза. Стражница. Владычица.
— Они пишут, мы были Титанидами… Мы были Титанидами? — переспросила Стеф, горько усмехнувшись. — Нет, Поттер. В книгах врут даже об этом. Мы были смертными. Обычными девушками, дочерьми морского старца Форкия. Мы жили просто, дружили и верили, что если будем соблюдать ритуалы, боги будут к нам милостивы.
Она сжала в руке венок из лавра так, что ветки хрустнули.
— Какая наивность.
Ана сидела, обхватив колени руками. Шум прибоя, созданный комнатой, успокаивал, но ее рассказ был полон шторма.
— Люди думают, что Олимп — это вершина справедливости, — тихо сказала она. — На самом деле, это закрытый клуб. Элитная семья, где рука руку моет. Они называют это «божественным порядком». Я называю это круговой порукой.
Она повернула голову к Гарри, и хотя ее глаза были закрыты, он чувствовал, как она сканирует его реакцию.
— Посейдон… он ведь не просто бог моря. Он родной дядя Афины. Когда он напал на меня в ее храме, он знал, что ему ничего не будет. Он знал правила игры: боги не судят богов за преступления против смертных.
— А Афина? — спросил Гарри. — Богиня справедливости?
— Афина — это «чистильщик», — вмешалась Ева. Она больше не ела виноград. Она сидела, уткнувшись подбородком в колени, и в ее позе не было обычной легкости. — Ей нужно было замять скандал. Жрица изнасилована в ее храме ее же дядей? Это пятно на репутации Семьи. Признать вину Посейдона — значит начать войну на Олимпе. Признать мою сестру жертвой — значит признать, что боги могут быть мерзкими животными.
— Поэтому она выбрала третий вариант, — продолжила Ана. — Она обвинила меня. Она сказала, что я соблазнила его. Что я осквернила святыню своей похотью. И чтобы «очистить» храм и закрыть рот свидетельнице, она превратила меня в чудовище.
Ана горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск сухого дерева.
— Ей это было выгодно… Ей собственная зависть чернила взгляд и отравляла рассудок. К чему ей терпеть девушку, что затмевает её своей красотой? Будто это не Афродита, а она лично была прозвана богиней красоты. Гордыня, Гарри. Самый страшный из грехов, потому что он ослепляет даже мудрых.
— А нас, — глухо сказала Стеф, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, — она прокляла за то, что мы попытались ее остановить. Мы встали между Афиной и Медузой. Мы были смертными, слабыми, но мы любили сестру больше жизни. И Афина сказала: «Вы так хотите быть с ней? Будьте. Вечно». Она дала нам бессмертие, Гарри. Но не как дар. Как пытку. Чтобы мы вечно смотрели на страдания Медузы и не могли умереть, чтобы избавиться от этой боли.
Гарри слушал, и внутри него росла холодная ярость. Это была история о власти, которая не знает ответственности. О силе без любви.
— А Персей? — спросил он. — Зачем ему было убивать тебя, если ты уже была проклята и изгнана?
Ана вздохнула, перебирая пальцами теплый, иллюзорный песок.