— Это сила, — отрезал Волдеморт. — Они нашли Диадему. Они сломали ее. И они идут за остальным.
Он перевел взгляд в темный угол зала. Там, в магических клетках, сидели двое.
Один — худой, дерганый юноша с бегающими глазами, который постоянно протирал невидимое пятно на ржавом щите. Персей.
Второй — гора мышц, закованная в цепи, с пустым взглядом лоботомированного пациента. Геракл.
— А это кто? — спросил Волдеморт с брезгливостью. — Твои герои, Афина?
— Это активы, — поправила богиня, помечая что-то в списке. — Проблемные, но полезные. Персей — идеальный исполнитель. Ему сказали «убей» — он убил. Ему сказали «это монстр» — он поверил. Он не задает вопросов, потому что боится, что если начнет думать, то сойдет с ума от чувства вины. Идеальный солдат.
Персей в клетке вздрогнул и закрыл голову руками.
— Я не хотел… — заскулил он. — Мама… они сказали, так надо…
— А этот? — Волдеморт кивнул на гиганта.
— Геракл, — с гордостью (и опаской) произнесла Афина. — Проект «Абсолютная Сила». Гера немного перестаралась с настройками безумия, поэтому он иногда убивает своих. Но если направить его на врага…
Геракл поднял голову. В его глазах не было разума. Там была только боль. Бесконечная, тупая боль существа, которого заставили убить собственных детей, а потом сказали, что это был «подвиг».
Волдеморт посмотрел на них. На труса-убийцу и на безумного берсерка.
И вдруг он понял.
Эти «боги» боятся.
Афина боится Медузы. Не её змей, не её взгляда. Она боится, что Медуза заговорит. Что она расскажет правду, и весь этот карточный домик из «мудрости» и «справедливости» рухнет.
— Ты боишься её, — сказал Волдеморт, и на его губах появилась змеиная улыбка. — Ты боишься девчонку, которую сама же и прокляла.
— Я не боюсь! — Афина вскочила, рассыпав пергаменты. — Я… я опасаюсь дестабилизации! Она — ошибка в коде! Она — запрещенный контент!
— Она идет за тобой, — прошептал Волдеморт, наслаждаясь страхом богини. — И она не одна.
Он встал.
— Вы жалки, — сказал он Олимпийцам. — Но вы мне пригодитесь. Вы, психопаты с манией величия, станете моим щитом. А ваши сломанные куклы…
Он подошел к клетке с Гераклом. Гигант посмотрел на него.
Волдеморт коснулся прутьев палочкой.
— Империо.
Зеленый луч ударил в широкую грудь гиганта. Геракл не дернулся. Его тело впитало магию, как сухая губка воду.
Волдеморт ожидал привычного эффекта: расслабления черт лица, блаженной пустоты во взгляде, полной покорности.
Но произошло нечто иное.
Геракл моргнул.
Его глаза, до этого налитые кровью и безумием, вдруг прояснились. На секунду, всего на долю секунды, из них исчезла мутная пелена.
Он посмотрел на свои руки, закованные в цепи. Потом медленно поднял взгляд на Афину.
Это был не взгляд раба. Это был взгляд брата, который узнал сестру, продавшую его в рабство.
Афина вздрогнула и отшатнулась, чуть не опрокинув свой стул.
— Не может быть… — прошептала она, и её канцелярский тон дал трещину. — Атэ… Повязка Атэ ослабла?
— Что ты несешь? — холодно спросил Волдеморт, не опуская палочки. Он чувствовал сопротивление. Это было не сопротивление воли человека. Это было ощущение, будто его заклинание уперлось в другую, более древнюю и плотную магию.
— На нем стоит блок, — быстро заговорила Афина, нервно поправляя очки. — Предохранитель. Богиня Атэ набросила на его разум пелену безумия. Это… программное ограничение. Чтобы он не осознал масштаб трагедии и не натворил бед. Это для его же блага! И для нашей безопасности.
— Безумие как способ управления, — усмехнулся Волдеморт. — Как примитивно. Мое заклинание лучше. Оно дает цель.
Он усилил нажим.
— Подчинись, — прошипел он.
Внутри разума Геракла столкнулись две силы.
Древнее проклятие Атэ приказывало: «Круши, ты виновен, ты зверь».
Заклятие Волдеморта приказывало: «Служи мне, забудь себя, будь моим мечом».
Две команды, наложенные друг на друга, вызвали системный сбой.
«Забудь себя» (Волдеморт) вошло в конфликт с «Помни свою вину» (Атэ).
И в результате… Геракл вспомнил себя.
Цепи на его руках натянулись. Металл застонал.
Геракл сделал шаг к Волдеморту. Его лицо не выражало покорности. Оно выражало чудовищное, нечеловеческое напряжение мыслителя, который просыпается после тысячелетнего кошмара.
— Тишина… — прохрипел Геракл. Его голос был похож на скрежет тектонических плит. — Голоса… замолчали.